Девочка-ворона
Шрифт:
Поскольку ей нужно остаться незамеченной, она быстро устремляется к подъездной дороге. Слышит, как ее преследует постукивание деревянных башмаков из детства, их звук эхом отдается между домами.
Она думает о том, как много раз бегала туда-сюда по этой улице в период, которому положено было быть беззаботным.
Ребенок, которым она когда-то была, стремится помешать ей выполнить задуманное. Не хочет исчезать.
Но ребенка необходимо стереть из памяти.
Родительский дом представляет собой трехэтажную виллу в стиле модерн. Сейчас он кажется меньше,
Возле виллы стоит белая “вольво” – они явно дома.
Слева от себя она видит рябину, посаженную родителями в день, когда она родилась. С последнего раза дерево подросло. В семилетием возрасте она пыталась его сжечь, но дерево гореть не пожелало.
Высокий забор, построенный отцом с целью максимально скрыть происходящее на участке от соседей, становится ей идеальной защитой, и она тихонько проскальзывает вдоль стены дома, поднимается на террасу и заглядывает в маленькое подвальное окошко.
Она оказалась права. Их привычки до смешного неизменны – каждую среду они непременно моются вечером в бане.
За окошком видна их одежда, аккуратно сложенная на скамейке. У нее вызывает тошноту мысль о запахе Его брюк, звуке расстегивающейся на ширинке молнии, приливах кислого пота, когда брюки падают на землю.
Она осторожно открывает входную дверь и заходит в прихожую. Ее сразу встречает удушающий аромат мяты. Здесь пахнет болезнью, думает она. Болезнью, которая въелась в стены. Немного поколебавшись, она снимает тенниски, чувствуя, как от нее воняет. От нее пахнет страхом и злостью.
Ее тапочки теперь опять стоят рядом с Его обувью.
На мгновение ее охватывает ощущение, будто все как прежде. Будто она только что вернулась после обычного школьного дня и по-прежнему принадлежит этой жизни.
Она стряхивает с себя это ощущение, пока оно не успело укорениться.
Я не имею с этим миром ничего общего, уговаривает она себя.
Мы свой выбор сделали.
Она прокрадывается в гостиную и осматривается. Все как обычно. Каждая вещь стоит там, где стояла всегда.
Большая комната обставлена с простотой, всегда казавшейся ей жалким убожеством, и она вспоминает, как избегала приводить домой друзей, потому что стыдилась.
На белых стенах висит несколько картин с фольклорными сюжетами, и среди них репродукция картины Карла Ларссона [83] , которой они всегда почему-то невероятно гордились. Вот и теперь она висит тут, все такая же жалкая.
София насквозь видит всю их ложь и заблуждения.
Столовый гарнитур Он за большие деньги купил на аукционе в Бударна. Мебель нуждалась в глобальной реставрации, и обойщик из Фалуна заменил протертую обивочную ткань дивана на материал, почти идентичный оригиналу. Внешне все выглядело идеально, но теперь время наложило свой отпечаток и на новую ткань.
83
Карл
От жизни, прошедшей в застое, исходит слабый запах разложения.
На столе стоят керосиновая лампа и хрустальная сахарница. Она проводит по сахарнице пальцем, и его отпечаток остается на липкой пленке из смеси кухонного жира и пыли, похоже затянувшей все в доме.
В одном из углов стоит выкрашенная в красный цвет прялка, с которой она обычно играла, а на стене над прялкой висит несколько старых инструментов. Скрипка, мандолина и цитра.
Он ненавидит изменения и хочет, чтобы все было привычным. Терпеть не может, когда мама переставляет мебель.
Такое впечатление, будто Он в какое-то особое мгновение посчитал, что все идеально, а потом застыло и само время.
Он жил в иллюзии, что идеальное – это вечное состояние, не требующее поддержания.
Он не замечает упадка, думает она, поношенности, окружающей его жизнь, которая ей сейчас так отчетливо видна. Грязь.
Затхлые запахи.
Возле лестницы на второй этаж висит ее диплом, вставленный в рамку. Он скрывает пустое место от когда-то висевшей здесь навсегда исчезнувшей африканской маски.
Она тихо поднимается наверх, поворачивает налево и открывает дверь в свою старую девичью комнату.
У нее перехватывает дыхание.
Комната выглядит точно так же, как в тот день, когда она в порыве ярости покинула ее, думая, что никогда не вернется. Вот стоит кровать, застеленная и нетронутая. Вот письменный стол со стулом. На окне погибший цветок. Еще одно застывшее мгновение, констатирует она.
Они законсервировали память о ней, закрыли дверь за ее когда-то теплившейся здесь жизнью и никогда больше не открывали.
София открывает дверцу шкафа, где по-прежнему висит ее одежда. В глубине, на гвоздике, висит ключ, которым она не пользовалась более двадцати лет. На полу стоит маленький красный деревянный сундучок, расписанный тыквами, который тетя Эльса подарила ей в то лето, когда она познакомилась с Мартином.
Она водит пальцами по узору на крышке, пытаясь собраться с духом перед тем, как ее открыть.
Ведь неизвестно, что она там найдет.
Вернее, она точно знает, что именно найдет, но неизвестно, как это на нее подействует.
В сундучке лежат конверт, фотоальбом и потрепанная мягкая игрушка. Поверх конверта лежит видеокассета, которую она когда-то послала самой себе.
Ее взгляд обращается к лежащей на столе картонной подкладке для письма, где она когда-то нарисовала множество разных сердечек и написала множество имен. Она водит пальцами по выдавленным буквам, пытаясь представить лица, стоявшие за этими именами. Но ни одного вспомнить не может.
Единственное существенное имя – Мартин.
Когда они познакомились во время ее недельных “каникул” на хуторе, ей было десять, а ему три.