Девственница
Шрифт:
— Осторожнее, мадам, — предупредил меня Вильям Сесил в личной беседе. — Времена опасные. Вам надо успокоить королеву.
Совет здравый. Я попросила Марию о личном свидании. Однако, стоило мне войти в ее покои и присесть в глубочайшем реверансе, как я поняла — расположение ее скрылось, как зимнее солнышко, и больше не вернется.
Причина этого была рядом. Около королевы, одетый в черное с головы до пят, стоял маленький человечек с вкрадчивыми манерами, смуглолицый, с глазами-маслинами, жесткими, черными, блестящими.
— Мадам Елизавета, поздоровайтесь с Его Превосходительством Симоном Ренаром, —
Я снова сделала реверанс.
Испанский! Ну и ну, этого следовало ожидать. Все те годы, что Мария жила в немилости, единственным ее другом оставался испанский король, племянник ее матери. А теперь Испания устами королевского посланника может потребовать, да и наверняка потребует, платы за эту поддержку.
А разве у испанского короля нет сына? Господи, неужели ветер задул с этой стороны?
А Ренар — Ренар-Лис? Настоящий испанский дон с блестящей черной макушки до гнутых каблуков на тонких кожаных башмаках, в облике — ничего лисьего. Но все равно он лис, если я что-нибудь смыслю в людях. А кто я, если не беззащитная овечка? Однако я должна превзойти его в лисьей хитрости — превзойти их обоих!
— Сестра, я хотела бы, чтоб вы хорошенько обдумали свое поведение при дворе.
Мария умела нагнать страху, благо сама натерпелась его немало. Я должна вместе с ней идти к мессе и прилюдно участвовать в богослужении по римскому обряду. Я рыдала, молила, извивалась, как рыбина на крючке.
— Моя ли вина, — всхлипывала я, — что меня не учили доктринам старой религии? Как могу я пойти к мессе без веры?
Мария обожгла меня улыбкой:
— Если будете ходить к мессе, то вера придет!
Я зарыдала громче:
— Потерпите, мадам… дайте мне время. Мария заколебалась — она не любила причинять боль. Однако испанец тронул ее за рукав, что-то шепнул на ухо, и она резко выпрямилась. «Остерегайтесь, мадам, — различила я его шепот, и взгляд, брошенный в мою сторону, говорил, что это намеренно. — Помните, что она — дочь шлюхи, которая блудила со своим лютнистом! Я чувствую в ней дух очарования, направленный против вас и истинной веры».
Мария вспыхнула. Он затронул ее глубочайший страх, разбудил ее глубочайшую ненависть.
— Вылитая мать! — произнесла она со злобой, и моя судьба была решена.
— Это воскресенье — тринадцатое после Троицы, праздник Рождества Пречистой Девы Марии, священный день для нас обеих, торжество девственниц, — гневно объявила она. — Я приказываю, чтобы вы были на моей мессе, здесь, в Гринвичской церкви. Откажетесь, и вам несдобровать!
Я кивнула — а что мне было делать? Глаза Ренара сверкнули ироничным довольством.
Что мне было делать?
— О, Кэт!
Едва добравшись до своих покоев, я разразилась слезами — на этот раз вполне искренними, а не теми крокодиловыми, которыми я пыталась разжалобить Марию. Однако пришлось взять себя в руки и готовиться к неизбежному.
То воскресенье шло сразу за моим днем рождения. «Двадцать лет, мадам!» — умилялись Парри и Кэт, но мне было не до веселья. Как рассказывала Парри, король, узнав, что вместо обещанного сына родилась я, обезумел от гнева. Осыпая ругательствами лже-астрологов и болтливых повитух, он отменил все назначенные
Впрочем, королевской гордости я обязана пышными крестинами, которые имели место тремя днями позже, в Гринвичской церкви, где за двадцать четыре года до этого Генрих венчался с Екатериной Арагонской. Если ее рассерженный дух и витал под сводами храма, я этого не заметила. По приказу короля весь Лондон озарился праздничными кострами, вино лилось рекой, народ плясал на улицах. Колокольни звонили во все колокола, монахи в соборе святого Павла пели «Те Deum» [3] . Лондонский мэр и олдермены, в золотом и алом, прибыли в Гринвич на барках, чтобы приветствовать новорожденную принцессу.
3
Латинское название (по первым словам) благодарственного песнопения «Тебя, Бога, славим…».
Даже если б родился принц, церковь не могли бы убрать более пышно. Многовековые камни пола устилали тирские ковры, от горящих жаровен поднималось тепло и аромат. Потолочные балки обвивала золотая и серебряная парча, по стенам радовали глаз новые яркие шпалеры.
— И вот вдовствующая графиня Норфолк, вельможная родственница вашей матушки по линии Говардов, внесла младенца, — продолжала с увлечением Парри. — Следом шел отец Анны — он нес шлейф крестильного платья, многие ярды обшитого золотой бахромой королевского пурпура, в котором только что не тонула трехдневная малютка, покоящаяся на белой атласной подушке на руках у старой герцогини.
Возле купели ждал епископ Лондонский со святой водой и елеем. Оглушительно запели монахи, сладкий запах ладана и благовоний ласкал обоняние, сердца собравшихся затрепетали.
— В добрый час. Ребенок родился в добрый час! — рыдал старый лорд Фэйрфакс, который полстолетия назад маленьким мальчиком сражался на Босвортском поле. Тогда он держал знамя и весь день тонким детским голоском выкрикивал: «За Тюдора! За Тюдора!» Теперь тонким от старости голосом он затянул песнь святого Симеона Богоприимца:
Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему, с миром [4] .
Вскоре старый лорд умер, блаженно улыбаясь и бормоча о славе Англии. Быть может. Господь и впрямь ненадолго отдернул завесу и дал ему увидеть грядущее сияние? Однако, сказать по правде, в тот день в храме все были охвачены благоговейным восторгом — впервые за восемнадцать лет, прошедших с рожденья Марии, к купели принесли живого младенца Тюдора.
— Я нарекаю дитя — Елизавета! — нарушил тишину зычный голос епископа.
4
Святому старцу Симеону было обещано, что он не умрет, доколе не увидит Мессию. Когда Мария принесла младенца в Иерусалимский храм, Симеон взял Его на руки и произнес слова, начало которых и повторяет здесь Фэйрфакс.