Девственницы

Гуджон Банни

— Конечно нет! А что?

— Мама говорит, ты сумасшедшая.

Тот изумленно воззрилась на Кисала:

— Почему?

— Потому что у тебя припадки. У нас была тетя в Калькутте, и у нее случались припадки. Она была полоумная.

Тот посидела секунду-другую, а потом шлепнула по воде сачком, спугнув стайку камышниц, плывших в тень под мостом.

— Передай своей маме, что я не сумасшедшая. Вот Симус О’Фланнери — он сумасшедший. А у меня только иногда бывают припадки. Понял?

Кисал кивнул:

—

А что, если у тебя вдруг случится припадок?

— Прямо сейчас?

— Ага.

Она вытащила сачок из воды и положила на землю.

— Сейчас не будет, потому что я приняла таблетку вместе с овсяными хлопьями, и еще одну приму вечером, за ужином. — Она вынула из кармана пластмассовую бутылку, встряхнула ее и поставила на землю, рядом с банкой, где плавали рыбки.

— Да, но все-таки… Как бывает, когда припадок?

— Похоже, как будто у меня во рту монетки, а потом звуки становятся то громче, то тише. Иногда я падаю. А больше я толком ничего не помню.

— Правда не помнишь?

— Иногда я писаю в штаны. Но не каждый раз.

— Фу!

— Я не виновата. Это все припадок.

— Знаю, — кивнул Кисал. — Я шучу. — Он скатал фольгу в шарик и бросил через дорожку в мусорный бак у скамьи. — А что мне делать — я имею в виду, если у тебя случится припадок?

— Надо звать мою маму, но сейчас мы слишком далеко ушли.

— Так что же мне делать? — снова спросил он.

— Папа говорит, надо сунуть мне в рот карандаш, чтобы я не прокусила язык, но это только когда большой припадок, а у меня их уже много лет не было.

— Но у меня нет карандаша. Только ручка, и это моя самая лучшая ручка.

Тот огляделась:

— Можно взять рукоятку от моего сачка. Но сначала проверь, нет ли в сетке рыбы.

— Что в твоих таблетках? — спросил Кисал. — Моя мама сказала…

— Мне НАПЛЕВАТЬ, что сказала твоя мама. Это она сумасшедшая, а не я.

Камышницы снова сбились в стайку; пять утят подплыли к матери, и все они проплыли под мостом.

— Что сказала твоя мама? — спросила Тот.

— Моя мама сказала, что это влияет на сердце.

— Что влияет?

— Эпилепсия.

— Глупость какая! В Индии принимают таблетки?

— Нет. Мама сказала, варят рис в молоке и скармливают его свинье.

— Что-о?! Любой свинье или какой-то особой?

— Не знаю. А потом свинью убивают и засовывают в большую печь. Потом вынимают у нее желудок, смешивают с вином и пьют.

— Фу! Гадость!

— Еще можно смешать особые травки с соком, сделанным из коровьих лепешек.

Тот потрясла головой:

— В Индии эпилептиков не любят, да?

— Некоторые занимаются йогой.

— Что такое йога? Вроде йогурта? Моя мама ест йогурт. Йогурт с орехами.

— Нет, йога — это упражнения, когда ты сидишь скрестив ноги и немного наклонившись. Можно, если хочешь, заниматься под индийскую

музыку.

— Нет, лучше я будут принимать таблетки, — сказала Тот. — А что такое «влияет на сердце»?

Вдалеке загудел поезд. Он издал один свисток, низкий, жалобный. Через какое-то время гудок повторился; во второй раз он звучал протяжнее и пронзительнее. Тот попятилась и приложила ухо к кирпичной кладке моста. Она была еще сырая и липкая после утреннего заморозка. Тот потерла ухо.

— Через кирпичи чувствуется, как проходит поезд, — сказала она.

Кисал положил сачок на дорожку и тоже встал под арку моста рядом с ней, склонив голову и приложив ухо к кирпичной кладке.

— Можешь поцеловать меня, если хочешь, — сказала Тот.

Кисал ничего не ответил. Она дернула его за рукав аляски.

— Не по-настоящему. Только для тренировки. — Не отрываясь от кирпичей, она закрыла глаза и сложила губы бантиком.

Он быстро и неуклюже поцеловал ее. Тот облизала губы. Они пахли шоколадом и зубной пастой. Кисал выбежал из-под моста на солнце и стал карабкаться по насыпи.

— Ты куда? — спросила Тот.

— Хочу посмотреть его номер.

Она взобралась по откосу следом за ним — трава пачкала голые коленки. Кисал стоял на гребне насыпи, приставив ладонь козырьком ко лбу, и смотрел, как к ним, грохоча, издалека приближается поезд. От сильного ветра мех на подкладке капюшона Кисала шевелился, да и Тот под юбку залетали порывы ветра.

— В Калькутте есть поезда? — спросила она.

— Тот, ну конечно есть! Там не только слоны и карри. — Кисал вытащил из кармана блокнот и ручку. Рельсы загудели — как будто запели.

— Какое сегодня число? — спросил он.

— Двадцать шестое января тысяча девятьсот семьдесят второго года.

Он раскрыл блокнот.

— Год-то я и сам знаю, глупышка! — Он вписал дату сверху страницы.

— А индийские поезда похожи на наши? — спросила она.

— Не знаю, — ответил Кисал. — Я был там только один раз, и тогда я был еще совсем маленький.

— Сколько тебе тогда было?

— Года три.

— Ты должен был что-то запомнить, — заявила Тот. — Я помню, как меня фотографировали, когда мне было три года, и мама уколола меня большой булавкой.

— Ничего ты не помнишь!

— Нет, помню! — Она села на поросший травой склон насыпи. Поезд на горизонте постепенно рос. Вот паровоз был маленьким пятнышком, а в следующий миг сделался размером с ластик на карандаше.

Кисал присел рядом с ней.

— Я помню запах, — сказал он.

— Какой запах?

— Так пахнет дорога в очень жаркий день. Как будто плавится асфальт. И там была женщина; она жарила на перроне мясные шарики. Папа купил несколько штук, а один дал мне. Ужасно невкусно. Как колбасный фарш из банки. А перрон дрожал, когда подъехал поезд.