Девственницы
Шрифт:
Он открыл глаза и поднял палисандровую крышку. На клавишах стояла жестяная коробка — их семейная касса. Семь отделений. На шести аккуратные наклейки: «Газ». «Электричество». «Еда». «Одежда». «Квартплата». «Каталог». Он рывком снял крышку, пробежал пальцами по монетам и купюрам в каждом отделении. Как все изменилось! Больше не было в его жизни вечеров в обитом панелями кабинете над заводскими цехами, когда он наблюдал, как его рабочие пакуют хирургический инструментарий в сверкающие красные боксы с надписью: «Дамсон Инструмент». Не было больше обедов с деловыми партнерами. Кредиторы отобрали все: «ягуар»,
Он пересчитал деньги в непомеченном отделении. Два фунта пятьдесят пять пенсов мелочью: монетки в пенни, в десять пенсов, парочка блестящих монет по пятьдесят пенсов. Каждая попала сюда ценой больших жертв. На прошлой неделе погода была необычно теплой для марта, и он ходил на работу пешком, экономя мелочь на проезд в автобусе. Он не ходил с другими работниками в заводскую столовую обедать и пить чай, а брал бутерброды из дому. Он не принимал участия в совместных чаепитиях, а заваривал себе отдельно чайные пакетики, без конца подливая кипяток в мрачной кухоньке за складом. Монетки все прибавлялись.
Джеральд Дам сон приносил жертвы не только на работе. Он больше не выписывал «Таймс». Вместо этого по дороге домой он заходил в местную библиотеку и читал бесплатную газету там. Молодая библиотекарша всегда улыбалась ему, когда он садился на скамью под снимком с автографами уитфордской футбольной команды. Газета уже ждала его. Иногда ему очень хотелось остаться здесь, навсегда спрятаться среди книг и журналов. Иногда он мечтал о библиотекарше с короткими каштановыми волосами, в юбке с индийским узором.
Он поменял мелочь на две фунтовые купюры из отделения «Еда» и сунул их в карман брюк. Из кухни донесся отрывистый смех Памелы. Странно, как часто она смеялась с человеком, который собирал квартплату, хоть и признавалась Джеральду, что тот тип ей не нравится. Она сказала, когда он смотрит на нее, ей кажется, будто она голая. У него, говорила она, такая вот улыбка. Джеральд возразил, что она все выдумывает. А если не выдумывает? В конце концов, что он может поделать?
Было время, когда Памела страстно любила его. Джеральд провел пальцем по кремовым клавишам и вспомнил, как она лежала голая на диване, а на спиртовке стояла фондюшница — ее сверкающая чаша была наполнена шоколадом. Он улыбнулся при этом воспоминании, но улыбка тут же увяла. После кредиторов никакого шоколада не осталось.
Он закрыл кассовый ящик и для верности снова упрятал в пианино. Угол коробки задел черную клавишу, и в воздухе поплыл сорванный звук, похожий на вопросительный знак. Из кухни по-прежнему доносились голоса, не обратившие внимания на помеху.
Интересно, почему им так весело? Джеральд медленно встал и, прижавшись к стене, начал тихо красться по направлению к кухне. Он остановился у двери и прислушался; крашеная стена холодила ухо. Памела снова рассмеялась бесстыдным смехом. На миг ему стало ужасно грустно. Ее смех напомнил о фондюшнице на огне, полной теплого, густого шоколада. Потом его вдруг окатило волной страха. Он надавил на дверную ручку и ворвался в кухню — его тапочки на резиновой подошве заскрипели на линолеуме.
Памела
— Мне надо идти, — сказал Джеральд.
Ни жена, ни сборщик ему не ответили. Сборщик квартплаты смотрел на Памелу, а та держала серебряными щипчиками кусок сахару.
— Мне надо в Лондон, — повторил Джеральд, обращаясь больше к сборщику квартплаты, чем к жене. — Деловое свидание… в Сохо.
— Как мило, дорогой, — сказала жена, опуская кубик сахара в чашку сборщика квартплаты.
Джеральд ухватился за спинку ее стула.
— Разве вы не спешите? — спросил он у сборщика, сжимавшего в руках дощечку с зажимом.
Сборщик взял с блюдца ложечку и ткнул ею в Джеральда.
— В обществе такой милой дамы, как ваша жена, мистер Дамсон, я забываю о времени. Я как раз говорил ей, какой вы счастливчик. — Сборщик помешал сахар. Ложка звякала о стенки чашки; чай пролился на кучку фунтовых бумажек на столе.
Джеральд смотрел на него в упор; он внимательно разглядывал костюм с широкими лацканами, начищенные до блеска коричневые ботинки со скошенными книзу каблуками. Потом шумно чмокнул жену в щеку.
— Вернусь поздно, — предупредил он.
Памела, не отвечая, отерла лицо подолом передника и улыбнулась сборщику квартплаты. Джеральд вышел в прихожую, снял с вешалки куртку и открыл парадную дверь.
— Джеральд! — окликнула его жена. — Тапочки!
Он опустил глаза и увидел, что стоит в клетчатых шлепанцах. Скинул их и сунул ноги в кожаные ботинки, стоявшие на придверном коврике. Шумно захлопнул за собой дверь — до щелчка — и услышал из кухни рокочущий смех сборщика квартплаты.
На круглой лужайке посередине тупика Стэнли играла стайка девочек. Они собирали траву, впервые в сезоне скошенную муниципальными газонокосильщиками, и складывали ее в стожки или продолговатые кучки. Каждая девочка строила собственный дом: дворец, квартиру в Хэмпстеде, особняк в Руислипе. Джеральд Дамсон обошел играющих детей; трава прилипала к ботинкам, забивалась в отвороты брюк. Когда он дошел до розовых кустов на краю лужайки, ему вдруг очень захотелось вернуться и поиграть с ними, набрать полные руки ароматной свежескошенной травы и построить маленький квадратный домик. Однокомнатный, чтобы хватило места только ему и Памеле. Никаких сборщиков квартплаты, никаких кредиторов, никакой жестяной коробки с деньгами. При этой мысли он улыбнулся; улыбка оставалась у него на лице всю дорогу, пока он ехал в Лондон на поезде двенадцать ноль семь до Юстона.
На вокзале он прошел в двойные застекленные двери — и угодил в обеденную толчею на перекрестке. Он перешел оживленную улицу на зеленый сигнал светофора и остановился у входа в маленький итальянский ресторан, над которым висела металлическая, увитая виноградными листьями вывеска: «Lа Веllаgio». Было душно от выхлопов автобусов, машин и черных такси. Джеральд Дамсон толкнул дверь «Белладжио» и, с облегчением скользнув в полумрак, занял место в глубине зала.
Из кухни вышел человек в парусиновом полосатом кремово-голубом переднике. Увидев Джеральда, он взял меню со стойки, лизнул кончик карандаша и поспешил к нему.