Девушка без имени

Человек способен на все, что угодно. Мама часто говорит так, обсуждая очередные новости. Каждое утро она включает «ящик» еще до того, как заканчивает утренний моцион. Это словно обряд – всегда поданные на завтрак, прямо к тостам с джемом, новости, почти идентичные друг другу, отличаются только названиями мест, именами, закадровыми картинками. Но слезы остаются одинаковыми, сегодня – такие же, как и вчера, как и позавчера, кроме воскресенья. По воскресеньям мама ходит в церковь.

Ирина часто ворчит на маму. Девушке жаль времени, а еще больше – растраченных впустую маминых эмоций, сочувствия столь далеким людям и событиям, Ира не понимает эту ежедневную жажду новых подробностей летящей мимо нее жизни. Цунами на Гаити, забастовки в Италии, аналитический обзор проблем на фондовой бирже, новости культуры… Мама всеядна. Однажды дочь застала мать за просмотром съезда какого-то экономического форума в Шанхае.

– Ты прямо как наркоманка какая-то, – часто смеется она над матерью, выключая телевизор и ставя какую-нибудь пластинку, Второй концерт Паганини или старика Чайковского. Что-нибудь из маминого любимого, со скрипкой.

– Считаешь, будет лучше, если я просто сяду в четырех стенах и обложусь книгами? Так я хоть что-то узнаю о происходящем в мире, – фыркает обычно мама.

– Я хочу, чтобы ты пошла со мной гулять. А про мир… Я сама расскажу тебе все. Мир невозможно понять через твой «ящик», он куда сложнее, чем примитивные схемы, которыми тебя кормят. Нет людей злых и людей добрых.

– Ты так считаешь, Ириша? – Мамина бровь приподнималась, в то время как руки продолжали методично переносить красный кувшинчик от одного комнатного цветка к другому. – Нет злых людей? Совсем? А как же нацисты?

– И совсем добрых нет, мам. Люди меняются, жизнь меняет их. Люди способны на все. Ты сама говорила это столько раз.

– Но у каждого есть свои пределы, – возразила мама Иры. – Какие-то рамки, за которые человек откажется выходить, какими бы ни были обстоятельства. Даже если голод, даже если война.

– Все-таки ужасно, мама, что ты смотришь так много новостей. – Ирина улыбнулась примирительно. – Ты хоть помнишь, что за окном?

– А что за окном? – Мама невольно покосилась на улицу, едва просматривавшуюся за ее «клумбой» из роз, фикусов и бегоний.

– Лето, мам. Прекрасное и теплое. Никакой войны. Ты же женщина в самом расцвете лет, что ты сидишь дома?

– Ты говоришь так, словно я Карлсон. В самом расцвете лет! – пробурчала мама себе под нос.

– Устройте с подружками пикник!

– Между

прочим, это все твой отец, он приучил меня, – в сотый раз оправдалась мама. – Он жить не мог без утренних новостей. У нас однажды телевизор сломался, так он буквально ворвался к Швидовским. – Мама ухмыльнулась, вспоминая тот день. – Эдик брился, а тут твой папа летит – с глазами навыкате. Как же, он не дослушал, как загнивает Норвегия. Эдик даже смыть пену не успел, твой отец бросился к нему, схватил за плечи и кричит: «Ты что, не смотришь?» И убежал к ним на кухню. Я потом полчаса извинялась, пирог испекла для Эдика. А его жене нельзя было, у нее сахар, но она все равно ела. Ела и не толстела.

– Тебе папы не хватает? – остановила ее Ирина. Мама вздохнула и провела пальцем по старой фотографии. Отец, высокий, подтянутый и серьезный, в своем темно-синем фраке, любимом… Кажется, там ему было чуть за сорок.

– Знаешь, деточка, когда ты смотришь утренние новости много лет подряд, привыкаешь. Без этого уже и кофе не тот. Иногда я забываюсь, и мне кажется, что твой отец, как всегда, сидит вон там, в кресле, и рассуждает о том, как спасти мир.

Мама рассмеялась и намазала джем на золотистый тост.

Этот разговор произошел всего неделю назад, но в мгновение ока все изменилось для Ирины, и мир вокруг стал вдруг враждебным и темным, скрывающим опасность, жестоким и глухим к ее слезам – совсем таким, как в маминых новостях. Она часто говорит, что люди способны на все, что угодно, но конечно, не имеет в виду при этом свою дочь. Обстоятельства меняют человека.

Бытие определяет сознание.

Ирине бы и в страшном сне не могло привидеться, что можно возненавидеть кого-то до такой степени, что захочется убить. Сделать что-то такое, чтобы человеку стало так же больно, как тебе.

До обморока, до дрожи в кончиках пальцев. Люди действительно способны на все.

– Так и есть, мама. Я способна на все! – прошептала Ирина, даже не заметив, что сжала кулаки и ногти впились в ладони. На них остались глубокие отметины, а от среднего пальца след был так глубок, что проступила капля крови. Ирина раскрыла ладонь и вздрогнула, словно перед ней была ладонь незнакомки.

Она огляделась вокруг, не понимая, как оказалась в этом месте, на ступеньках маленькой белой церкви – в этом времени, в этом пространстве, измерении, в этой вселенной. Солнечный день. Сколько прошло минут? Как давно она вышла из метро? Ирина так долго шла по неизвестным улицам вовсе не потому, что ей нужно было куда-то дойти, тем более что ходить на высоких каблуках было тяжело и неудобно. А потому, что если бы она остановилась, то, наверное, с нею случилась бы истерика.

Каково это – стоять посреди улицы среди бела дня и кричать, и бить кулаком по кирпичной стене, чувствуя свое полнейшее бессилие и животный ужас?! А что, если я не права, если ошиблась? Несправедливо подозреваю вовсе не того человека? Бедную, ни в чем не повинную пожилую женщину – только потому, что так показалось. Пусть я окажусь права, господи!

Как я сюда попала? Что это за церковь? Может быть, пойти туда… подняться по исхоженным ступеням… может быть, тогда Он поможет… Мама верит, что Он помогает, если попросить правильно. Но как это – правильно? И что делать с тем фактом, что я верю в него не больше, чем в Деда Мороза?