Девушка с амбициями

Веденская Татьяна

– У ребенка плохие тоны сердца. Надо срочно проверить его жизненные показатели, – поделился со мной приехавший акушер, пока медсестра заполняла бумаги на госпитализацию.

– С ней все будет в порядке? – цеплялась за него мать. Я не разрешила ей ехать со мной. Алина была гораздо предпочтительнее.

– Я позвоню тебе, как только положат в палату. Мобильник у меня еще работает, – пообещала я.

– Только осторожнее. Ноги держи в тепле. Я завтра к тебе приеду, – причитала она. А я настолько плохо чувствовала себя, что ни о чем не могла думать. В палате мне все померили, все понизили, поставили

какую-то капельницу и велели спать. Я залила нос Галазолином и отрубилась. Впервые за последние недели мне было абсолютно наплевать на этот долбаный дефолт.

Глава 7

Лучший мой подарочек

Никогда не думала, что именно так пройдут мои роды. Мне казалось, что если я буду трезво и ответственно подходить к вопросам вынашивания, не буду переедать, недосыпать и выпивать алкоголь в любых его формах, даже в самых роскошных и приятных, то все будет хорошо. С детства я заучила и одобрила принцип: как бы ты хотела, чтобы обходились с тобой, также веди и себя с другими людьми. Будешь хорошо себя вести – будет тебе счастье и пряники с пирогами. Иными словами, я лежала в тесной обшарпанной палате и совершенно не понимала, за что мне все это. Простуда размазывала меня по стене, температура не давала спать. Кровать была узкой и слишком жесткой, на ней совершенно невозможно было разместить женщину с таким животом. Из-за него я не могла лечь ничком, какая-то полая вена не давала мне спать на спине. На боках я с детства не была приучена спать, а тут еще и насморк с раздирающим легкие кашлем.

– Настоящий бронхит, как же вы так умудрились? – поинтересовалась тетенька-терапевт с некрасивым лицом и красивыми добрыми глазами на нем.

– Понятия не имею, – честно ответила я.

– Беречься надо, – пожурила она, но в голосе слышалось понимание того, что сейчас не то время, когда возможно хоть от чего-то поберечься.

– Стараюсь, – ответила я и побрела вслед за ней в комнату с кучей кушеток и компьютерных экранов, которые смешно булькали и шуршали.

– Ложись, – махнула мне в сторону одной из кушеток докторша.

– Что это? – спросила я, располагаясь.

– Допплер. Сейчас подсоединим к животику датчики и будем измерять жизненные показатели. Ты только лежи и не дрыгайся.

– Хорошо, – легко согласилась я и попыталась отключиться. Экраны булькали, беременные, все как на подбор с очень больших сроками, дремали, и я перестала отслеживать время.

– Хочешь журнальчик? – разбудил меня кто-то. Я сонно помотала головой и снова попыталась отрубиться.

– Нет, не спи. Нельзя, – растолкали меня опять.

– Почему? – не поняла и обиделась я, – мне же плохо.

– Когда ты спишь, у тебя ребенок тоже спит. Совсем не шевелится. Будут очень плохие показатели.

– Ладно, я попробую, – согласилась я и стала листать журнальчик. Буквы сливались и через секунду разбегались в сторону. Скоро мне все надоело и я решила полюбопытствовать, зачем я, собственно все это делаю. В смысле, чего мы ждем.

– А какие должны быть результаты и когда? – спросила я.

– Ну… Вообще мы меряем активность ребеночка по десятичной шкале. Обычно на это уходит от сорока до шестидесяти минут. Но вам мы дадим полежать подольше, – заботливо заверила меня она так, словно я сама напрашивалась

поваляться на их дурацкой кушетке.

– Нет, спасибо. Я лучше бы уже пошла, – выступила капризным тоном я. Они переглянулись, потом одна поправила мне одеяло и сказала:

– Ну еще чуть-чуть полежи.

– Что-то не так? – предположила я. – Что-то с ребенком?

– Мы не можем пока сказать точно. Просто он у вас маловато шевелится.

– А вот это что? Ту-ту-ту? – ткнула я пальцем в динамик.

– Сердце.

– Ну вот! – приподнялась и вгляделась в экран я.

– С сердцем все в порядке, слава Богу. Но в норме индекс шевелений ребенка должен равняться от одной десятой до единицы. А у вас пока три и пять.

– И что это значит? – напряглась я.

– Пока ничего. Надо долежать еще полчасика. Может, показатели выровняются. – Она поправила датчики на моем пузе и отошла, а я полчаса мучилась неизвестностью и думала о том, что сама накликала себе проблем, бегая под дождем в стрессовом и депрессивном состоянии. Если бы не это, я могла бы тоже сейчас, как моя соседка, ворчать:

– Ох уж этот буян. Ни минуты спокойно не полежит. Пинается, пинается. Прямо сладу нет. Извел весь. – Я с завистью поглядывала на нее и прислушивалась к себе. Тишина. Стоило всю беременность бегать по консультациям и школам молодых мам, чтобы теперь вот так валяться и ждать приговора.

– Ань, гляди. Тут показатель четыре и два.

– Да что ты. Кошмар какой, – это они про меня.

– Зови врача. У нее кто? Синельникова? Зови срочно! – добрая докторша перешла практически на ультразвук. Сил держаться у меня не осталось, я заплакала, сняла датчики и спросила:

– Что, все так плохо? – она не глядя на меня ответила:

– Да нет. Я не знаю. Сейчас врач придет и все вам скажет. Мы же тут только показатели меряем.

– А четыре и два – это очень много? – с надеждой спросила я.

– Ну, в общем…многовато, – пространно ответила она и вышла из комнаты. По-моему, только затем, чтобы отвязаться от моих расспросов. Дальнейшее закрутилось вокруг меня детским калейдоскопом. Прибежала Синельникова, доктор, которая осматривала меня утром. Она с беспокойством принялась ощупывать меня со всех сторон и прикладывать к животу деревянную трубку. Я замерла и не шевелилась. Я страшно боялась, что мне сейчас сообщат, что ребенка спасти невозможно. Я просто не могла об этом думать, так как вдруг поняла, что не представляю своей жизни без него. Да, сейчас дефолт, сейчас у меня нет денег и, главное, я понятия не имею, что я со всем этим буду делать в условиях тотальной безработицы среднего звена, к коему отношусь. Но ребенок никак и ничем не связан со всей этой байдой. Он должен быть, даже если бы пули свистели у меня над ухом.

– Да, плохие тона, – высказалась наконец врач.

– Четыре с гаком. Чуть ли не …

– Ладно. Не будем о грустном. Какой срок? – раздавались голоса надо мной. Я чутко прислушивалась. Ведь решалась моя судьба.

– Тридцать четыре.

– Бывало и хуже. Готовьте на операцию.

– Что, как, куда… – я взвилась и занервничала. – Меня на операцию? Но ведь еще рано. И я хотела рожать сама…

– Теперь это все неважно. Поедемте, девушка дорогая, на кесарево сечение, а то может быть беда.