Девушка с холста

Егорова Алина

— Найдешь тут, — проворчал тот, — столько хлама вокруг.

Как оказалась Щербанова в этом доме, следствию пока оставалось неизвестно. Судя по информации из деканата, студентка была прописана в городе Тихвине, что в Ленинградской области, в Питере проживала в общежитии.

— Из жильцов, с которыми удалось поговорить, никто убитую раньше не видел, — сказал Костров. — Но это далеко не все, мне лишь несколько человек ответили, остальные либо не желают разговаривать, либо дома нет.

— Или дверь не открывают, — продолжил

Андрей. — Чего ты ожидал: дом двенадцатиэтажный, каждый этаж на замке, никто никого не знает. С соседями из квартиры напротив незнакомы, а ты к ним со студенткой из Тихвина.

* * *

Атаманов стоял перед дверью комнаты пятьсот шесть студенческого общежития. По словам вахтера, в ней проживали три студентки: Татьяна Таракина, Снежана Клиновская и Наталья Щербанова. Теперь уже двое — Щербановой нет.

Дверь никто не открывал, и Андрей постучал еще раз.

— Да открыто же, говорю! — закричали в ответ.

Он толкнул дверь и сразу оказался в прихожей, образованной шкафом, стоящим при входе. Дальше следовала кухня — тумбочка с посудой и электрочайником. Гостиной служило кресло с импровизированным журнальным столиком перед ним и большим зеркалом напротив. Все остальное пространство занимала спальня, вернее, спальные места: кровати вдоль стен, стоявшие почти впритык друг к другу. Эдакая квартирка в одной двенадцатиметровой комнате.

— Чего надо? — спросил Атаманова тот же голос, но уже тише. Звучал он все равно противно, по крайней мере, так показалось Андрею, ибо он очень не любил хамского тона, особенно у молодых барышень.

Барышня лежала на кровати с кроссвордом в руках. Ее звали Татьяной.

— Таня, у Щербановой были враги, завистники, может, ей кто-нибудь угрожал?

— А чему там завидовать? Ноги кривые и короткие, глазки — щелочки, разве что шмоток больше, чем у других. Так шмотки — тлен. Все преходяще в этом мире.

Татьяна говорила снисходительно, не глядя на собеседника. Ее темные, как у цыганки, глаза смотрели то в сторону, то на страницу журнала. Изящные пальцы накручивали коротко стриженный черный локон.

— Вы с Натальей дружили?

— Конечно, дружили.

— И тебе не жаль подругу?

— Нет.

У Атаманова не нашлось слов. Ему оставалось только молча изумиться такому цинизму.

— Nos habebit humus, — произнесла Таня. — Латынь, — добавила она после небольшой паузы, — это значит: нас примет земля. — Таракина одарила Андрея взглядом, исполненным превосходства.

Атаманов сразу определил: эта девчушка всерьез возомнила себя умудренной опытом матроной. Она наверняка считает, что знает о жизни все. Уж гораздо больше, чем он, старый милицейский майор.

В одежде Тани преобладал черный цвет. Узкое лицо со светлой кожей, подкрашенное косметикой, выглядело болезненным. На тонких запястьях черные браслеты, на шее — огромный крест из черного пластика. Андрей что-то слышал о

готах — приверженцах идеи превозношения смерти. Как правило, готикой увлекаются подростки. Фотографируют кладбищенские пейзажи, собирают специфическую литературу, сочиняют стихи и песни на загробную тему. Готы живут в своем «высшем» мире, считая себя духовно более развитыми и чистыми, нежели все остальные. Как он догадался, перед ним типичный гот. Создание, чья юная голова забита мнимой романтикой смерти.

— Когда-нибудь вы поймете, смерть прекрасна, — изрекла Таня.

— Это оттого, что ты никогда не видела ее безобразного лица.

Татьяна не сочла нужным спорить — что может понять он, этот старикан? Смерть — это свобода. Только освободившись от тела, душа обретает покой.

Перед глазами Атаманова возникла лежащая на ступенях Наташа. Волосы всклокочены, руки разбросаны в стороны, в застывших глазах пустота. Страшная пустота смерти. Ей было двадцать лет. Так нелепо и несовместимо: молодость и смерть.

— Я вот думаю, — сказал Андрей, — твоя подруга не ночевала в общежитии, а ты об этом не знала.

— Ну и что тут такого? Я спала в пятьсот восемнадцатой у Беркана и уже второй день Нату не видела.

— Она никогда не рассказывала, к кому она приезжала на Ириновский проспект?

— Никогда. В последнее время мы мало общались. У нее свои дела, у меня свои. Иногда в клуб вместе сходим или в баре посидим. Наташка скрытной стала, секреты какие-то появились. По магазинам, говорит, собираюсь пройтись, и исчезает на весь день. Не знаю, куда она ходила, но не по магазинам, это точно.

— Почему ты так решила?

— Возвращалась всегда без покупок и не делилась впечатлениями, сколько всего ей понравилось.

— Не заметила, может, у нее появились новые друзья?

— Разве что только Шнырь. Он в последнее время часто возле Наты ошивался.

— Шнырь — это кто?

— Никто. Он живет в триста второй у Леща, пока у того сосед не приехал. Непонятно, что Наташка в нем нашла? Этот Шнырь — урод уродом.

Разговор Тане наскучил. Она потянула руку к стоящему на тумбочке будильнику. Повернула циферблат сначала к себе, чтобы на него посмотреть, а после, как бы невзначай, развернула в сторону Атаманова. Но Андрей намек не воспринял, он продолжал задавать вопросы:

— Шнырь давно живет в общежитии?

— Раньше не видела.

— Вы жили втроем, где ваша третья соседка, Снежана?

— Шляется где-то, она никого в свои дела не посвящает.

— Вот мой телефон, — Андрей достал из кармана визитку, — передай, пожалуйста, Снежане. Пусть позвонит.

Он решил закончить разговор с Татьяной, нужно было еще опросить других знакомых убитой.

— Да, дядя! — крикнула Таня уже шагнувшему через порог Андрею. — Я вспомнила, кто угрожал Наташке, — это Димка Смехов. Он говорил: «Узнаю, что с другими шатаешься, — убью!»