Девушка с пробегом
Шрифт:
— Мама, давай потом, я сейчас просто не успею, и она уедет, — Давид чуть дергает плечом.
Потом он и объяснится, и нормально извинится. Но сейчас дать Надя уехать на этой ноте — плохая идея. Тем более, что, кажется, её там сманивают, и из-за Давида она вполне может и принять предложение от конкурента его матери.
А за дверьми ресторана — вечер, прохладный воздух и шум машин, толкающихся на перекрестке неподалеку.
Это был бы идеальный вечер для прогулки с девушкой по темной улице, и поцелуев холодными губами, еще бы та девушка с которой только
Впрочем, томность вечера скрадывается, стоит только Давиду оказаться на улице. По-крайней мере, на парковке у ресторана “Anrie” творится кровавое побоище.
— Сашенька, скажи, у тебя в последний месяц тяжелых травм не было? Сотрясений там? Может геморрой обострился, и тебе теперь думать больно? — ядовитым и псевдо-заботливым тоном спрашивает Соболевская, а ощущение, будто она каждым словом этой фразы пытается препарировать своего собеседника, как лягушку. — Если нет, то я совершенно не представляю, почему ты вообще осмелился подваливать ко мне со своими предложениями.
Нет, все-таки они с этим Верейским были знакомы и раньше. Это можно понять по безжалостному и такому фальшиво-ласковому “Сашенька”. Интересно, а она вообще умеет существовать не в режиме постоянной готовности к атаке?
— Надюш, ну, что тебе, так сложно ответить? — Давиду тон Верейского кажется приторным. А.может, и не кажется… Но он сейчас лицо предвзятое, сам себе рад подмахнуть.
Огудалов вообще за одно только это слащавое “Надюш” в адрес Соболевской, да еще и сказанное так по-свойски, как будто у этого утырка на Надю были какие-то права, язык бы вырвал, и обратно бы пришивать не стал.
Давид понимает, что вообще так и замер у дверей ресторана, держась в нескольких шагах от поглощенной болтовней парочки, отчаянно прислушиваясь к каждому их слову.
Хочется понимать, что происходит. Хоть как-то. Бить этому Верейскому морду, или все-таки не стоит?
— Ты ведь знаешь, что я тебя пошлю, Сашенька, на кой черт ты приперся? Уточнить адрес и время отправления? — все с той же язвительной лаской уточняет Надя. — Так сходил бы в справочную, там всяко тебе были бы больше рады.
— Да брось, Надюш, давно пора забыть наши обиды. Нам ведь есть, что вспомнить, — у Давида тихонько начинает звенеть в ушах.
Это все меньше походит на деловой разговор.
— Это что же нам с тобой вспоминать, Сашенька? — ехидный Надин тон — как бальзам на душу Огудалова. — Хотя да, ты прав, есть незабываемое. Фингал на лице моей дочери я помню прекрасно. И руки её в синяках от ремня твоего мудацкого. Которому место там, где у тебя геморрой, Верейский.
Ни хрена себе… И с какой зашкаливающей ненавистью это было сказано.
Просто мать-волчица, готовая убить за своего ребенка…
— Да ладно тебе, сорвался один раз… — недовольно огрызается Верейский.
— Один раз? — будь Надин язык боксерской перчаткой — сейчас она бы свернула своему собеседнику челюсть. — Я тебе вот что скажу,
— Надя, в конце концов, ты сейчас ведешь себя непрофессионально. Какое отношение имеют наши с тобой личные отношения к делам? Нас с Александром Петровичем ты интересуешь в сугубо деловом плане, — с упреком замечает Верейский, — ты что, не можешь понять, что это только бизнес?
Ага, в деловом, как же…
Давид же видел, насколько неприязненно этот хрен пялился на них с Надей во время танца. Это тот тип людей, у которых “деловое” только повод завязать “личное”.
— Ой, ну, конечно же, я не могу, Верейский, — все тем же тоном профессиональной ехидны откликается Надя, — даже если исходить из того, что работа с твоим боссом — это “только бизнес”, и “личные отношения тут не уместны”, я напомню. Ты же знаешь мой мерзкий характер, Сашенька, и знаешь, что я пью витаминки для укрепления памяти. И я ведь помню, что ты три года после развода поливал меня грязью перед любым, у кого я могла выставиться.
— Но ведь потом я перестал, — тоном “благодетеля” сообщает Верейский, — как только ты начала писать приличные картины.
— А-а, — Надя насмешливо дергает подбородком, — ты заткнулся, когда я начала работать с Огудаловой. Потому что не хотел связываться с ней, потому что её слово куда весомей твоего и ты не хочешь выглядеть непрофессионально. А до той поры… Ох, сколько я тогда слышала про свою бездарность и посредственность. И ведь милейший Александр Петрович, у которого ты работаешь, мне указывал на дверь трижды, заявляя, что у меня нет никаких коммерческих перспектив в современном искусстве.
Надин голос сейчас острее хирургического скальпеля, и непонятно, как лицо Верейского еще не покрыто порезами, а Надя тем временем продолжает:
— А сейчас ты притаскиваешься ко мне, почему? Потому что до твоего босса вдруг дошло, что я не такая пустышка, как ты ему меня описывал? Что на мне, о боже, все-таки можно деньги заработать? Так вот, катитесь вы с ним оба. По произвольному адресу, только подальше от меня. К гениальным, перспективным и не посредственным.
— Ты бы поменьше ерепенилась, Надюш, — насмешливым тоном замечает Верейский, — ведь с сыном Огудаловой ты расплевалась, вряд ли милейшая Тамара Львовна будет дальше тебя продвигать. Смотри, что будет с твоей репутацией, если сплетни пойдут, что двигала она тебя как любовницу своего сына…
Верейский многозначительно не договаривает.
Ну, все, теперь-то приговор понятен. Морду набить и можно, и нужно.
— То есть ты меня угрожаешь? — тоном “я даю тебе последний шанс на то, что я тебя поняла неправильно” уточняет Надя, после двух секунд молчания. — Если я говорю “нет”, ты продолжаешь поливать меня дерьмом, пользуясь тем, что теперь меня защищать некому?
— Ну, разве это угрозы, милая? — елейным голосом замечает Верейский. — Так… Всего лишь обрисовываю, что может тебя ждать, если ты откажешься сотру…