Девушка с пробегом
Шрифт:
Ведьма, ведьма, ведьма.
Он повторит это тысячу раз про себя, тысячу раз её изобличит, но это все равно ему не поможет. Даже костер не поможет, хотя, конечно, такими методами уже давно не решают проблемы. Кажется, конца и края этому безумию нет.
Кто придумал назвать безумие именем “Надежда”?
— Отпусти, — господи, этим жестоким голосом можно зачитывать приговоры. Такая спокойная, такая равнодушная. Будто действительно все, оторвала, отрезала, и нет, ей будто бы даже и не больно.
Ей
— Не уезжай, — выдыхает Давид, целуясь с её волосами, — не беги от меня. Не надо.
Ему нужно переболеть ею. Ему нужно время с ней. Привыкнуть к ней, устать от неё. И вот тогда-то станет легче. А сейчас — когда нет ни времени, ни перспектив — его так и коматозит, будто он лютый наркоман на самом пике обострения. Как он ей переболеет, если она не даст собой заболеть?
— Почему? — сухо переспрашивает Надя. — Почему не бежать? Или ты думаешь, что дал Верейскому по морде и теперь первый в очереди моих мужиков? Ошибаешься, милый. Твой номер — три тысячи семьдесят шестой.
Этим словам не стукнуло еще и часа, а Давид уже успел возненавидеть себя за то, что их сказал. И за то, что она их запомнила.
— Ты уже нашла три тысячи семьдесят пять мужчин на места до меня? — Давид не удерживается и шепчет это с легкой улыбкой. — Когда успела?
— Нет, я еще не нашла, но я просто не согласна принимать тебя раньше, — его божественная язва дергает плечом, пытаясь стряхнуть с него руку Давида.
— Но все-таки согласна меня принять, да? — Давид находит ладонью её пальцы. сжимает их. Хотя бы их.
Она молчит.
Тот случай, когда не звучит “да”, и не звучат фанфары, но и “нет” тоже не звучит. И это тоже что-то да значит.
— Прости меня, — шепчет Огудалов, утыкаясь губами в волосы чуть выше Надиного уха, — я слишком много лишнего сказал. Прости меня, и давай поговорим.
Этих слов чудовищно мало для того, чтобы положить конец войне, но может, их хватит хотя бы на перемирие?
— О чем поговорим? — негромко спрашивает Надя, чуть запрокидывая голову. Тихий голос, непривычный. И слова не норовят ужалить.
— О нас с тобой, конечно.
— Нет никаких нас.
— Есть, — Огудалов качает головой, — богиня моя, как не может быть нас, если я того и гляди без тебя сдохну? Или что, хочешь сказать, что тебе на меня плевать? Ну так скажи. Я даже попробую услышать.
Надя молчит и не двигается, а водитель в такси, кажется, даже счетчик включить забыл, пялится на спектакль, происходящий у его машины.
Она молчит.
Он, кажется, мечтал об этом, а сейчас — душу бы целиком отдал, лишь бы она заговорила. Он так устал от этой войны, что хочется повеситься. На люстре. Связав все галстуки в длинную веревку. Люстра, правда, отвалится наверняка, но туда ей и дорога, все равно
Надя поворачивается к нему, будто накрывает небом, когда просто касается его лица своими глазами. Свежим, прохладным, полным надежды небом.
Он накрывает её губы ртом прежде, чем до него доходит, что вообще-то это ему делать нельзя. Что нет ничего, ни перемирия, ни приговора, что она ему не позволяла, ну да и к черту те позволения.
Ему нужно это сладкое тепло, растекающееся по венам вересковым медом. Нужно её лицо в его ладонях, то, которое хочется сжать, чтобы не потерять больше совсем. Нужна сама она — его безумная болезнь, поразившая его так внезапно.
И с каждой секундой этого танца губ диагноз Давида становится все более очевиден.
Он её не просто хочет. Он смертельно влюблен в эту несносную богиню. В его несносную богиню. Не понятно, куда смотрел мозг, и что творится с этим безмозглым сердцем, но вот он — скупой факт, с которым ему придется работать.
Надя не вырывается, не брыкается, не кусается. Никоим образом не бунтует, просто в какой-то момент разрывает поцелуй и просто стоит и спокойно смотрит на Давида.
— Ты ведь не услышишь. Если я совру, что мне на тебя плевать, ты не услышишь, — ровно замечает она, — сколько бы я ни говорила тебе “нет”, сколько бы ни уходила, ты все равно не успокоишься. Так ведь?
И на самом деле — нет, конечно. Пусть с каждой секундой он будет задалбываться все сильнее, но это наверняка будет лишь сильнее его распалять. И война — война продолжится, все равно. Пока они оба не упадут на землю — обескровленные и бездыханные.
Эй, стоп, она сказала слово “совру”? И как убрать с лица эту идиотскую улыбку?
— Не говори “нет”, — Давид чуть улыбается, — и не уходи. Разве что в этом случае.
Она смотрит на него, тяжело и пристально. Будто слегка с укоризной. Будто он сказал ей больше, чем ей было нужно нужно.
— Может, мы уже поедем? — ворчит водила такси, заколебавшийся ждать окончания этой мелодрамы. И это служит толчком к финалу.
— Поедем, — устало кивает Надя. А потом вздыхает, будто принимает какое-то решение. Смотрит в упор на Давида, — ну что, поедем к тебе, малыш?
Господи, да неужели он это слышит? Слышит же?
Да, пальцы жадно впиваются в Надины плечи, будто он боится спугнуть этот мираж.
Да, в груди восторженно ревут демоны, почуявшие сладкий запах победы.
Да, на темных небесах души друг за другом взрываются ярчайшие фейерверки.
Откуда тогда это странное ощущение, что все как-то слишком просто?
22. Три условия
После секса мы не спим, часа два целуемся в темноте. Молча. У меня особо нет сил для того, чтобы что-то говорить, а моему Аполлону не особенно интересно играть в наш словесный теннис, если я ему не подаю.