Девушка с пробегом

Шэй Джина

Давид не водит в кино меня, зато водит меня и Лису. На мультики. И даже не спит при просмотре. И с ним даже можно эти мультики обсудить. Ну, а как же без этого? Как можно не озадачиться вопросом, что едят хищники в Зверополисе?

Давид не ворчит, если я вдруг забываю приготовить ужин, хотя в последние две недели я с этой своей забывчивостью постаралась распрощаться. Потому что, ну мы и так у него живем, должна же я хоть что-то в честь этого делать.

Давид не поет мне под окном серенады — до четырнадцатого этажа докричаться сложно. Зато он делает

прекрасный массаж ног, что бывает жизненно необходимо после того, как целый день простоишь у мольберта. А таких дней у меня за эти две недели было много, я ведь восстанавливала три заказных портрета.

Давид не обещает мне с неба звезду. И луну тоже не обещает. Зато он притащил моей дочери чертову дорогущую Ямаху, стоило Лисе только опечалиться, что её гитара при потопе погибла.

Никакого сочувствия к моим несчастным ушам…

И уже тогда я оказалась в очень спорном положении. Принимать или не принимать? Блин, сама бы нафиг послала, а попробуй откажи в подарке, сделанном Лисе. Я ведь эту Ямаху точно бы не позволила купить, обошлись бы чем-нибудь бюджетным… И чем мне откупаться? Ну нет, не сексом же, слишком пошло. Пришлось принять, просто как хрень от щедроты души.

Больше мы при Давиде вообще не печалимся, потому что не хотим давать ему еще один повод. Хотя как-то же про эту дурацкую псину из Лисы вытянул…

Никакой пощады к моему самоуважению. Потому что — вот как принимать такие дорогие подарки? Как принимать щенка, который стоит столько же, сколько хороший ноутбук? Которого бы я ни за что не смогла купить сама.

Особенно сейчас, когда все лишние деньги складываются в одну кучку, и есть у меня ощущение, что и той кучки на ремонт моей квартиры все-таки не хватит.

Но как мне было отказать своей дочери?

Нет, наверное, надо было, но я вот не смогла. Дарили-то не мне.

Поди объясни одиннадцатилетнему ребенку, что вернуть подарок нужно не потому, что ты недостаточно этого ребенка любишь. Ведь я знаю детей. Подарок — это подарок. Они даже отнятое мороженое за пятьдесят рублей запомнят, а “собаку своей мечты”, которую пришлось вернуть, тебе будут помнить до старости и не забудут припомнить, когда поднесут тот самый последний стакан воды.

И ведь, я уверена, Огудалов это все понимал. И подарки свои меня принимать заставлял вот таким вот образом. Не мытьем, так катаньем. И это было свинство, но на свинство такого рода обычно не жалуются. Жалуются обычно наоборот. На пополамщиков каких-нибудь. На тех, кто вообще ничего не дарит, ни без повода, ни с поводом.

Так чем я недовольна? По-прежнему хотите знать?

Ничем. В этом и проблема.

Я же точно знаю, то, что хорошо, — всегда заканчивается больно. И чем лучше — тем больней. В моей жизни только одно “хорошо” в результате закончилось действительно хорошо, у меня родилась Алиска.

Но сколько раз мне было плохо, тяжело и сложно по пути?

Сколько раз боялась, что именно я, я — та самая плохая мать?

Ведь поводов так считать у меня выше крышечки.

Я

взяла и ушла от мужа, лишила ребенка стабильности и отца.

Я недодаю дочери своего внимания, потому что вечно по уши в работе.

Я, в конце концов, притащила в свой дом психопата, который считал, что “воспитание детей без ремня ни в коем случае обходиться не должно было”.

Да, это позади. Это было пять лет назад. Вот только из памяти это никак не вытрешь.

Но Верейский ведь тоже поначалу был добрым, обходительным, таким лапочкой…

Ни одна встреча не обходилась без роз для меня, мороженого для Алиски.

Наверное, после этого я розы на дух не переношу, ни в каком виде, кроме нарисованных мною же.

До сих пор помню только как сама ревела, как тряслась над её тонкими, покрытыми синяками ручонками, и клялась, что больше никому и никогда не позволю так себя обмануть, и так обойтись с моей Лисой. Что лучше до конца одной, чем вот так, подставлять под удар её.

Сейчас все хорошо. Но вдруг все-таки…

28. Не та точка опоры

Я почти дошла до класса Лисы. Оказывается, ужасно много можно прокрутить в голове, пока идешь по гулким школьным коридорам. Где-то в актовом зале бесятся наши дети, физрук обещала занять их волейболом во время собрания. Спасительница.

В моей ладони вибрирует телефон. Бросаю на него взгляд, смотрю на сообщение в Вайбере.

“Уже жду не дождусь, как ты вечером будешь меня бесить. Все-таки я совершенно точно мазохист. У тебя случайно плетки нигде не завалялось?”

Не успеваю ответить. Тут же прилетает еще одно сообщение.

“Если не завалялось, я знаю, у кого одолжить. Только сразу договоримся — будем пользоваться ею по очереди. Иначе я не играю.”

У меня нервно дергается бровь. И уголок губы.

Смешно. Чуть-чуть. Ну ладно, может, не чуть-чуть. Но я Давиду ничего не скажу, еще не хватало поощрять его лишний раз.

Но вот ведь, неуемный. Вот уж реально, без хирурга тут не обойдешься. А как иначе извлечь то шило, которое не дает Давиду Огудалову успокоиться?

Хотя ладно, наверное, я слишком откровенно сбежала. Поэтому он никак и не может уняться. Этот мальчик чудовищно чутко ощущает моменты моей слабости. И явно намерен не сдаваться, колупать меня упрямо до того самого момента, пока я не выброшу белый флаг.

Ну а что, после стычки с Верейским же сработало, да?

Я вспоминаю тот вечер — и мне становится жарко. Нет, не в эротическом смысле, в чувственном. Как сейчас помню то безумное щемление в груди. Шепот Давида, отдающийся в самых темных, глухих закоулках. Как хотелось глубже зарыться в тепло его рук, стискивающих меня так крепко, будто я и вправду была той синей птицей, которую он отчаянно боялся упустить.

Меня ведь никто так не обнимал… За мои тридцать четыре года, с такой алчностью, с такой страстью и самоотдачей — никто. Ни разу.