Девушка в черном
Шрифт:
— Артур хороший. Правда, иногда он не знает меры.
И в глазах Хельви появилось большое огорчение.
Паула сделала бы что угодно, лишь бы то, что она сказала Хельви, осталось не сказанным. Хельви очень раздалась, и ходить ей стало трудно, но лицо ее было все таким же длинным и худым, как у лошади с грустными глазами. На этот раз она надеялась родить дочь и уже купила розовое одеяльце. А Паула еще держала в секрете распашоночки и слюнявчики, которые она сшила для дочери Хельви.
Этим же вечером Танел в своей шапочке лежал
— Моя мама никогда не ругалась, если я получала в школе двойку, — говорила Саале. — Скажи, а ты был хорошим учеником?
— На второй год ни разу не остался, — ответил Танел,
— Что тебе нравилось в школе больше всего?
— Перемены.
Саале рассмеялась.
Танел приподнялся и потянулся к девушке, но Саале, вскрикнув, неловко соскочила с кровати, потеряла равновесие и столкнула с комода свой стеклянный шарик.
Совершенно невероятно, как вещь из такого толстого стекла могла разлететься на кусочки. Саале опустилась на пол, подняла декорацию эдемского сада и изумленно держала ее кончиками пальцев. Она словно не верила своим глазам.
Танел опустился рядом, смотрел через плечо девушки на эдемский сад, затем взял его в свои руки и стал изучать.
— Он раскрашен, — сказал Танел деловито.
Танел повертел его со всех сторон и сокрушенно покачал головой, что это теперь разбито.
Но Саале все еще не могла взять в толк, как вещь из такого толстого стекла может разбиться. Она хотя и знала, что мир, светившийся сквозь стекло, — сделанный, символический, все же была потрясена; оказалось, это всего лишь жалкая раскрашенная картинка, обман.
И Саале смотрела на Танела ничего не понимающим взглядом.
Но гибель запаянного в стекло призрачного мира была ничто по сравнению с настоящим несчастьем, потрясшим всю деревню.
Мартти разбился на мотоцикле.
Если бы еще его взяло море… а такая смерть казалась просто глупой. Он не был пьян — его выбросило на крутом повороте, головой прямо на камни, и смерть наступила мгновенно. Его нашли у дороги только утром. Мать еще раньше заметила, что парень не ночевал дома, но думала, что он остался у своей девушки Анне, и не особенно беспокоилась.
Парни двигались по деревне, как в тяжелом сне. Они еще не могли поверить, что Мартти уже больше нет среди них. Сжав зубы, стояли они в комнате у гроба, а Танел плакал, закрыв лицо шапкой.
Голова Мартти была завязана, но лицо осталось целым. Это было красивое и спокойное лицо спящего молодого человека. Только из-под повязки па виске виднелся черный след кровоподтека.
Со свалявшимися седыми волосами, глазами сухими и обезумевшими, его мать ходила взад-вперед по комнате, словно пыталась утомить свою боль. Сказать ей никто ничего не мог — словами горю не поможешь.
Удивительно тихим утром хоронили
Море было ленивое, и берег пустой. Только коровы с хрустом жевали траву между гладко отполированными прибоем камнями и цветущими кустами шиповника. И в покое летнего утра звучали глухие удары церковного колокола.
Мать Мартти хотела похоронить своего единственного сына красиво. Так она говорила людям. И вот двадцатилетний Мартти впервые попал в церковь, будучи покойником. Деревня изумилась. Но, в конце концов, это было право матери Мартти, а самому ему теперь вое равно.
Наконец, дело вовсе не в церкви и не в вере или неверии людей. Нет, вокруг этого вопроса не разгорелось никаких страстей: траур был слишком глубоким и серьезным.
Некоторое время назад, когда бывший директор рыбокомбината, произнося речь о рыбе, умер прямо на трибуне, долго обсуждали и согласовывали, на каком уровне организовать похороны. Хоронили его с таким количеством торжественных речей и так церемонно, что для траура не осталось места.
Народ в церкви набился битком.
На черных носилках стоял белый гроб — деревянный бушлат Мартти.
Воздуха не хватало. Было душно от горящих свечей и запаха цветов. Красавица Анне сидела на скамье, опустив лоб на пюпитр для молитвенника, и ни разу не подняла лица. У Саары тряслась голова, но она не плакала. Она оделась в то самое черное кружевное платье, в котором танцевала с Мартти на празднике. Саара стояла здесь, но никого не видела, ничего не слышала: она отсутствовала. Кто может сказать, где все ее родственники? Где развеян пепел большого семейства Гольдманов? Кто может указать, у подножья какого памятника, в каком концлагере положить им цветы или зажечь свечу?
Танел держал руку на плече Саале: они стояли в проходе, между скамьями. Все внимательно слушали, что говорил пастор. Его вызвали специально для этого случая — произнести проповедь. Хотя в деревне и имелась церковь с удивительно красивым петушком, но что делать и таком храме пастырю духовному, если отсутствует приход.
Пастор был среднего возраста, хорошо выбрит и обладал мягким глубоким голосом. Порой он цитировал писателей, которых жители побережья никогда не читали, как, например, Сомерсета Моэма. Но в большинстве случаев он ссылался на кораблекрушения, штормы и даже новейшую технику лова, и все его примеры и сравнения были всем хорошо понятны.
В конце он говорил о смерти. Но эта часть проповеди шла на допотопном языке.
— …Ангел смерти ждет указаний господа, который на земле живущих детей смертных велит скосить и домой отнести. Приказ дан сверху, коса сделала свое дело, и дитя человеческое вернулось обратно, в прах обратилось…
Единственная, кто плакал, была мать Мартти.
Саале повторяла про себя: «Это воля божья. Но для чего?» Она не слушала, о чем говорил пастор, она обращалась к богу. «Для чего?» — спрашивала она. И заметила, что упрекает бога.