Девушка в поезде
Шрифт:
– Что ты сказала?
– Я… извини. – Она смущается и краснеет. – Мне не следовало… Она была беременна, когда умерла. Я имею в виду Меган. Мне ужасно жаль.
Я уверена, что ей вовсе не жаль, но я не собираюсь перед ней расклеиваться и впадать в истерику. Я опускаю глаза, вижу Эви и чувствую такую невыразимую боль, какой не могла даже представить. Я не могу больше дышать. Братик Эви или ее сестренка. Их больше нет. Рейчел садится рядом и обнимает меня за плечи.
– Мне очень жаль, – снова повторяет она, и мне хочется ее ударить. От ее прикосновения по коже у меня бегут мурашки. Я хочу оттолкнуть ее,
– Анна, я думаю, нам лучше уйти. Тебе надо взять кое-какие вещи для себя и Эви, а потом мы уйдем. Вы можете пока остановиться у меня. Пока… пока все не разрешится.
Я вытираю глаза и отстраняюсь.
– Я никуда от него не уйду, Рейчел. У него был роман, он… Это же не в первый раз, верно? – Я начинаю смеяться, и Эви смеется вместе со мной.
Рейчел вздыхает и поднимается.
– Ты сама знаешь, что дело не просто в романе, Анна. Я уверена, что ты знаешь.
– Мы ничего не знаем, – возражаю я, но произношу это едва слышно.
– Она села с ним в машину. В тот вечер. Я ее видела. Я не знала, потому что сначала приняла ее за тебя. Но теперь я все вспомнила.
– Нет!
Эви маленьким липким пальчиком закрывает мне рот.
– Мы должны сообщить в полицию. – Она делает шаг в мою сторону. – Пожалуйста! Ты не можешь с ним оставаться.
Несмотря на жаркое солнце, я вся дрожу. Я пытаюсь вспомнить последнее появление Меган в нашем доме, когда она сказала, что нашла другую работу. Я пытаюсь вспомнить, как он это воспринял: был доволен или разочарован? Но в голове роятся другие, незваные воспоминания: о том, чему я была свидетельницей в один из первых ее визитов в качестве няни. Я должна была поехать на встречу с подругами, но почувствовала себя слишком уставшей и поднялась наверх, чтобы немного поспать. Том, должно быть, пришел, когда я была в спальне, потому что, спустившись вниз, я увидела их вместе. Она стояла, опираясь на стол, а он находился рядом, причем ближе, чем позволяли приличия. Эви сидела на высоком стульчике и плакала, но никто из них не обращал на нее внимания.
Меня бьет озноб. Знала ли я, что он хотел ее? Меган была очень и очень привлекательной блондинкой, похожей на меня. Поэтому да, я понимала, что он ее хочет, как понимаю по взглядам мужчин, проходящих мимо меня с женами и с детьми на руках, что они думают об этом. Так что, наверное, я знала. Он хотел ее и взял ее. Но не это! На такое он не способен!
Только не Том. Любовник, а затем и муж, отец. Хороший отец и надежный глава семьи.
– Ты любила его, – напоминаю я ей. – И любишь до сих пор, ведь так?
Она качает головой, но не очень убедительно.
– Любишь. И сама знаешь… что этого просто не может быть!
Я встаю с Эви в руках и подхожу к ней ближе.
– Он не мог, Рейчел. Ты знаешь, что он не мог этого сделать. Ты же не смогла бы любить человека, способного на такое!
– Но любила! – возражает она. – Мы обе любили.
По ее щекам текут слезы. Рейчел вытирает их, и вдруг выражение ее лица меняется, и она смертельно бледнеет. Она смотрит не на меня, а куда-то мне за плечо. Я поворачиваюсь, желая проследить за ее взглядом, и вижу, что из окна на нас смотрит Том.
Пятница, 12 июля 2013 года
Утро
Она вынуждает
Я не могу ее ненавидеть, но она пугает меня. Я боюсь того, что она может сделать со мной или я могу сделать с ней. Этот страх разбудил меня сегодня в пять утра, и я проснулась вся в поту, хотя окна открыты и я лежу в кровати одна. Скотт уехал на конференцию в Хартфордшир, или в Эссекс, или еще куда-то. Он возвращается сегодня вечером.
Что со мной происходит? Почему мне так хочется остаться одной, когда он здесь, а когда его нет, мне еще хуже? Я не выношу тишины. Мне приходится разговаривать самой с собой, лишь бы прогнать ее. Утром в постели я думала: а что, если все повторится сначала? Что случится, если я снова останусь с ней одна? Что произойдет, если Скотт от меня откажется? Откажется от нас? Что будет, если он догадается, что ребенок не от него?
Конечно, ребенок может быть и от него, но я чувствую, что это не так. Чувствую так же, как и то, что это девочка. Но даже если она и не его, как он узнает? Он не узнает. Не сможет узнать. Я глупая. Он будет вне себя от счастья. Он с ума сойдет от радости, когда я ему скажу. Мысль, что ребенок может быть не его, ему и в голову не придет. А если ему сказать, то это разобьет ему сердце, а я не хочу делать ему больно. Я никогда не хотела причинять Скотту боль.
Я не могу себя изменить.
– Но ты можешь изменить свои поступки, – говорит Камаль.
Я позвонила Камалю вчера вечером сразу после шести. Я не могла больше выносить тишину и начала паниковать. Я хотела позвонить Таре – она бы точно сразу примчалась, – но, представив, какой навязчиво заботливой и назойливой она будет, сразу передумала. Обратиться я могла только к Камалю. Я позвонила ему домой. Сказала, что у меня неприятности, я не знаю, что делать, и что схожу с ума. Он приехал быстро. Не без колебаний, но все же приехал. Наверное, я нарисовала более страшную картину, чем на самом деле, и он испугался, что я могу сделать с собой что-то нехорошее.
Мы сидим на кухне. Еще рано – чуть больше половины восьмого. Скоро ему надо уезжать, чтобы успеть на первый сеанс. Я смотрю, как он сидит напротив меня за нашим кухонным столом: руки аккуратно сложены, взгляд темных печальных глаз устремлен на меня. Я чувствую, что испытываю к нему любовь. Правда. Он был так добр ко мне, несмотря на мое мерзкое поведение.
Он мне простил все, что было раньше, как я и надеялась. Он очистил меня от всех моих грехов. Сказал, что я должна сама себя простить, если хочу положить всему этому конец и больше никуда не бегать. А я и не могу больше никуда бегать. Потому что теперь есть она.