Девяносто девять

Хайнс Джеймс

– Гм-м… – произнес Мартин, поднес камеру к глазам и чем-то щелкнул. – Вот, попробуй таким образом.

Бармен кивнул, Мартин снова засеменил в строй и исчез из поля зрения Грегори.

– Все хорошо, кажется, наладили! – громко провозгласил бармен. – У всех прошу прощения.

Шарканье ног вновь прекратилось, люди затаили дыхание. Грегори приподняли на несколько дюймов повыше.

– Смотрите в эту сторону, – скомандовал бармен. – Улыбайтесь!

На камере сверкнул маленький красный огонек, и Грегори ослепила вспышка. Затем все снова пришло в движение: люди начали болтать, словно на вечеринке, послышался хруст гравия под ногами. Грегори же двое

мужчин потащили внутрь кургана. Он видел, как безжизненно волочатся за ним две его ноги, и слышал звук шаркающих ног тех участников церемонии, что также последовали во внутреннее помещение могильника. В закрытом пространстве, где не было слышно шума ветра, покашливание, посапывание и перешептывание свистящим эхом разносились в неподвижном сыром воздухе.

Затем Грегори подняли и при ярком свете фонарей придали ему эмбриональную позу, крепко связав колени. Помещение бешено вращалось, но Грегори вполне отчетливо осознавал, что его поднимают, переворачивают на бок и кладут в каменную нишу, которую он видел всего несколько часов назад. Он явно не помещался в ней, поэтому Грегори вытащили оттуда и попытались засунуть вновь, сопровождая свои действия проклятиями и нелестными характеристиками в адрес его веса и роста. Наконец им удалось уложить его, словно спеленатого младенца, на усыпанный песком пол погребальной камеры. Теперь в свете фонарей Грегори разглядел несколько пар ног, топтавшихся рядом. Видимо, шло какое-то совещание. Пара мокасин, рабочие сапоги, мотоциклетные ботинки Мартина.

– Кому-нибудь пришло в голову измерить его? – спросил Кожаная Кепка. – Он же слишком длинный.

Кто-то вздохнул, и Грегори узнал специфический вздох своего продюсера, пытающегося найти выход из сложной ситуации.

– Полагаю, вы думаете, что это – мое упущение, – провозгласил Мартин.

– Конечно, мы можем найти способ пристроить его, – сказал капитан Орр, ища путь к компромиссу.

– Сломать ему лодыжки? – спросил Кудрявый. – Такое разрешается?

– Нет, – решительно возразила женщина из сувенирной лавки. Она находилась где-то в проходе, так как ее голос отозвался гулким эхом в узком каменном пространстве. – Подобное, конечно же, совершенно исключено! Тело не должно быть повреждено! В противном случае Она не примет его.

Нервное бормотание продолжалось. Наконец Грегори подняли снова, повернули на другую сторону и затолкали в нишу несколько иначе, прижав подбородок почти к самой груди.

– Довольно! – провозгласил бармен, громко выдохнув. Затем кто-то поднес фонарик к нише, в которой лежал Грегори, и осветил неровную поверхность стены перед ним.

Глянув в том направлении, где находились его колени, Грегори увидел людей, по одному входящих в узкий проход. Их ярко освещенные лица были повернуты под углом в девяносто градусов. Каждый из них клал на камень какой-нибудь маленький предмет. Грегори задумался, что мог означать каждый из этих предметов, значил ли он что-то для всей их компании или же имел только некий индивидуальный смысл.

Кожаная Кепка оставил что-то завернутое в кусок ткани, незнакомая женщина положила терку для сыра, а бармен – «Обед пахаря», ярко-красный помидор, маленький кусочек хлеба и ломоть сыра «стилтон». Один за другим с характерным шарканьем люди входили в полосу света и выходили из нее. Последним появилось лицо Мартина. Он положил в нишу маленькую пластиковую игрушку – заводную подпрыгивающую гориллу. К счастью, он ее не завел, а просто поставил рядом с Грегори. В это мгновение их взгляды встретились.

– Удобно,

Грегори? – спросил Мартин. – У тебя нет претензий?

– Ты не должен разговаривать с ним в таком тоне, – раздался из темноты за спиной Мартина укоризненный голос женщины из сувенирной лавки. – Он отправляется к Ней.

– Извини, – ответил Мартин и опустил глаза. Казалось, он совершенно искренне сожалеет о своем легкомыслии. – Я молю Ее о прощении.

Он отошел в сторону, и перед Грегори появилась женщина из сувенирной лавки. Даже не взглянув на него, она положила рядом с ним пару серег в стиле «кругов на полях» и тоже отошла в сторону. Какое-то мгновение Грегори ничего не видел, кроме яркого света фонаря, и слышал только звон и стук приношений. Донесся звук шагов по песку и чье-то всхлипывание. К Грегори приблизилась Джиллиан, поддерживаемая кем-то. Она прижимала к груди сложенный кожаный пиджак Грегори. Ему показалось, что она очень-очень долго стояла, всхлипывая, и смотрела на него до тех пор, пока кто-то осторожным движением не взял у нее из рук пиджак и не помог поместить его в нишу. Грегори успел разглядеть лицо того, кто это сделал. Лицо Фионы… На ней была простенькая серенькая косынка, завязанная в узел под острым подбородком.

Лицо Фионы представляло собой образ смиренного благочестия, как у какой-нибудь старлетки из голливудской библейской эпопеи пятидесятых годов. Обняв Джиллиан за плечи, она взирала на нее с таким умилением, словно вдова фермера была ни дать ни взять самой Девой Марией. У Грегори возникло непреодолимое желание вылезти из ниши и схватить ее за горло. Но в его нынешнем состоянии оно было совершенно бессмысленным и к тому же каким-то неопределенным, как будто это желание внушил Грегори кто-то далекий и совершенно чуждый ему.

Тем временем губы Джиллиан задрожали, глаза наполнились слезами, и Фиона, обняв ее, прижала к себе и поцеловала в лоб.

– Я понимаю, понимаю, дорогая, – прошептала она, поднимая глаза к потолку. – Ее любовь ужасна.

Джиллиан всхлипнула и сделала шаг вперед. Затем, заколебавшись, оглянулась через плечо назад, куда-то в темноту, не освещенную лучом фонаря. Там в темноте женщина из сувенирной лавки кивнула, и Джиллиан наклонилась и с искренним чувством поцеловала Грегори в лоб.

– Прощай, – прошептала она хрипло. – Я буду любить тебя вечно.

Джиллиан снова поцеловала его и прижалась к нему; затем Фиона и женщина из сувенирной лавки почти силой оттащили ее от него.

– Я люблю его! – кричала Джиллиан слабым голосом капризной и непослушной девчонки. – Он мой! Я люблю его!

Фиона, наклонив голову, ушла в темноту. Зато из темноты появился бармен и обнял Джиллиан, а женщина из сувенирной лавки, зажав лицо Джиллиан между ладонями, провозгласила нежно, но твердо:

– Именно поэтому ты и должна расстаться с ним! Неужели ты не понимаешь? В противном случае все наши труды напрасны.

Бармен и женщина из сувенирной лавки увели Джиллиан; еще некоторое время, пока она шла по погребальной камере, доносились ее рыдания и вопли:

– Я буду любить тебя вечно, дорогой! Я буду любить тебя вечно!

Вдруг рыдания прервались, и несколько мгновений Грегори вообще ничего не слышал. Потом раздался звук шагов по песку, перед глазами возникла крепкая мускулистая рука. Она потянулась к фонарю и выключила его. Грегори окутала полная тьма. Он услышал, как стучат друг о друга укладываемые камни. До него доносились мужские голоса, тяжелое дыхание, проклятия и ругань.