Девяносто три!
Шрифт:
— Вы знаете, дюжины сотрудников хворали после того, как мы испробовали лучи? Это очень опасно. В Вевельсберге считают, что эксперименты лучше передоверить профанам. The slaves shall serve.
Первый порыв ветра, платан изгибается ебливой периной.
— А что если попробовать евреев?
— Понимаю, к чему вы клоните. Это теперь модно… после выборов канцлера… в Берлине просто помешались на этом… Но мне кажется… Или вы что-то знаете?
— Вот именно. Я видел лес костей… Нет, не лес даже, лишь опушку. Но там… не знаю, как описать, Рудольф.
Два шага до скамейки, рука на груди.
— Ничего страшного, сейчас пройдет. Это магний.
И верно, что-то вспыхивает над далекой рощей, словно приземлился фотограф.
— Вы знаете… После того
— Евреи… Я как-то не думал… Хотя есть повод. Леопольд Хильзнер…
Но Прелати не слушает, в груди раскачивается невидимый скворечник, не дает вздохнуть.
— Та страшная зима… синицы замерзали на ветках… Ирод покаялся… Это было чудовищно… Так позорно… Меня преследует сон… Будто бы после казни начался веселый пир. Мы на берегу Лох-Несса, не там, где кибла, а левее. Озеро сжалось, крошечное, как оперетта "летучая мышь". Я совсем пьян, ложусь спать прямо на щебень. Ночью просыпаюсь в крови. Рядом — труп старика, голова отрезана. Ничего эротического, просто удивление. Поодаль у маленького костра на корточках сидит Ирод. Нож в руке… Спрашиваю: "Зачем ты его зарезал?". Он кривится: "Просто так". Я думаю: ведь его разыскивают, я могу его выдать. Потом соображаю: он вернется и отрежет голову мне. Уверенность: непременно вернется через двадцать лет… Потом мы с ним будто отправляемся в путешествие, и я беспокоюсь, не отыщут ли труп. Мы в порту, останавливаемся инкогнито на постоялом дворе. В спальне — большой бассейн, зеленый мрамор. Я приглядываюсь, вижу, что в воде плавает тот самый обезглавленный старик. Но мяса почти нет, только скелет вертится в бурой жиже. Ирод объясняет: пока ты прохлаждался, я растворил его в кислоте. Потом мы гуляем в саду, навстречу — разодетые пары, но несколько и совершенно обнаженных людей, на которых будто бы никто не обращает внимания. Тут я замечаю, что на мне — окровавленная туника. Нет, не просто окровавленная, а пропитанная кровью, за мной тянется след, вижу пунцовые пятна на дорожке. Говорю Ироду: "Нас схватят". А он смотрит на меня презрительно… смотрит презрительно… молчит… Вот так вот. Ладно, в путь.
Молчание. Дождя так и нет.
— Не идет из головы, — нарушает молчание фон Зеботтендорф, — ваше замечание о евреях.
— Да… Евреи… надо попробовать.
Так собеседники невзначай доходят до самых геркулесовых столпов.
21
Письмо от 2-го августа 1934-го года, в коллективный файл не попало, хранится в рыжей папке «Фюрер».
"Care frater! Ты спрашиваешь меня о жизни в изгнании. Здесь уже цветут магнолии, а у вас? Ты можешь, впрочем, воспринять это как нехитрую метафору, но я имею в виду ровно то, о чем пишу. Ты знаешь, как ненавистно мне все, связанное с отчизной, особенно ваша флора. Я говорю «ваша», потому что пребываю в уверенности, что появился в болотном краю случайно, по вине кармического изгиба. Испарения, морошка, деревья-карлики — помнишь, какое отвращение вызывали у меня эти задворки бытия? И теперь, когда я наконец могу дышать, не страшась ожога легких, прошлое представляется отрезом серого сукна — смешно, может быть, где-то еще кукует моя детская шинель.
Ну, полно о грустном. Здесь множество красивых мальчишек, они вполне доступны, известных нам проблем не бывает, да и об оборотнях аборигены не слыхали. Пока я тружусь над этим письмом, один склонился ко мне и щекочет шею пейсами (точнее, «пейсом» — есть ли такое слово?). К счастью, они не сведущи в нашей грамоте, хотя несколько слов произнести способны. Malkut! Serpent! Destroyer! — вот, пожалуй, и весь их вокабуляр, плюс еще набор обычных скабрезностей. Местным чириканьем я уже овладел, так что светских обрывов не возникает.
Слыхал ли ты про наши перемены? Можешь поздравить меня с сегодняшним указом. Я всегда питал слабость к красивым титулам, ты ведь знаешь. "F!" — звучит величественно, и не удивлюсь, если когда-нибудь звание перейдет к тебе по наследству. Шучу, шучу, хотя, разумеется, плох
Посылаю тебе выдержку из дневника одного бонзы, которую с намеком вручил мне брат Франсуа. (Пр. отправляется в замечательные путешествия и постоянно преподносит сюрпризы. Чудесный человек, доложу я тебе. Я с ним не очень близок, но, думаю, Рудольф сведет нас как-нибудь).
Итак, слушай: "Мне докладывают, что в А-е выявляется до одного случая гнусного отступления в месяц. Прихожу к выводу: в каждом случае, без исключений, выродков следует разжаловать, лишать регалий, отбирать тиары, жезлы и холодные факелы. Уголовные дела следует передавать в Суды Четвертого квадрата. Преступники и их наложницы будут депортированы в лагеря, и там их, надеюсь, прикончат на электрических стульях. О, если б наш ангел оставался в Боливии!"
Ну не чудесно ли, братец? Глядишь, наследники и изведут сучье племя. Я бы предпочел видеть свою копию вместо этих выродков. Или твою. Как говорил старик фон Лист, "а лучшие марципаны все равно в Любеке". Love is the Law. Целую крепко".
22
48 страниц. Должно быть, маленькая книжонка, наподобие брошюр, что тискают мюнхенские печатники Туле. Серебро, точно оплетка шоколадных конфет. Они отчего-то полагают, что это массивный том, но ведь ее, возможно, и вовсе можно свернуть в трубку, спрятать в тайный ящик бюро или в кресло с двойным дном. К чему искать зверей опасных, ревущих из багровой мглы? "Semper prudens!" — наставлял Работника Доктор. Где она? Где?
Особенности деликатной буквы Т (похожа на виселицу в пещере). Доктор чертит на грязном полу пентаграмму, заключает в три меловых круга. Здесь расположится Agb, здесь Pfm, а сюда доберется строптивый Xii. Как венецианские голуби. Кислый вкус крови во рту, шелк разгневанных голосов. Ребенку вживили передатчик в мозг, крошечную стальную пластинку, еще в балтийском роддоме. Так, на всякий случай. "Возьми меня, царь зверей!" Что это, что? — пугался по ночам, бежал в соседнюю спальню, к стреноженному похотью братцу. Тревожная зима 1439-го, вдова отправила сыновей за хлебом. Шалуны и их скелеты. Уста, запечатанные поцелуем. Веки вечные.
На безлюдном острове в алмазных дюнах растет Храм Невинных Душ. Дневник археологической экспедиции. Ваза, занесенная песком… Полистал, бросил на постель, где остывало любовное пятно. Забудьте о воске и иглах.
Послания появляются на экранах, сменяют друг друга, но соглядатаи мертвы, скоро появятся уборщики в зеленых масках, сметут осколки костей, вытрут смрадные лужи. Одному дарован тайный знак — три траурных пятнышка на лодыжке, ядерная пирамида. Скверная досталась работа — вытягивать искры из серебряного наперстка.
"Кто-то из вас, парни, подбросил мне хорошую идею, — читает уборщик мертвым глазом. — ЭП можно сравнить с психоанализом или крупяной медитацией. Я чуть было не прыгнул на пистолет, когда осознал это. Ты строишь кормушку для ангелов, перенацеливаешь лучи, и вот твое жилище в невидимой клетке; куда ни пойдешь, всюду ребра защиты. Это работает! Работает! Квадратный клин входит в круглую дырку! Ты можешь даже на несколько секунд оторваться от пола, взлететь над столом, посмотреть сверху на таблетки и карты, и, задыхаясь от восторга, рухнуть в кресло. Теперь я понимаю, что вскоре удастся размыть ребра защиты, отодвигая их с каждым днем все дальше и дальше, пока квадрат не дойдет до утеса в двухстах ярдах от моего дома, там еще растут два грушевых дерева — рабы посадили их в День Доктора. И верю, вскоре я смогу подобраться к утесу и прыгнуть вниз".