Девять драконов
Шрифт:
Эта черта, столь присущая детям, всегда меня раздражала. Я понимаю, что это неизбежно, но в образе мыслей человека — пока он не спятит окончательно, то есть не повзрослеет, — есть что-то трагическое. Самодовольная юношеская снисходительность и глубочайшая уверенность в собственной правоте — непереносимы, невыносимы. Невыносимо смешно или невыносимо жутко — зависит от самого юнца и от того, насколько он вам симпатичен, но так или иначе он вляпается — причем по уши, — и нет ни малейшей возможности это вляпывание предотвратить. Взрослые хоть помнят свой печальный опыт и то, как их пытались отговорить от опрометчивого
Ибо все дело в том, что мир живет по определенным законам, хоть многие и убеждены в обратном. Те, кто эти законы признает и играет по правилам, называются взрослыми. Те, кто думает, что эти правила хоть на долю секунды могут быть нарушены, — дети.
Детишки.
— Эй, ты, — крикнул главарь, — ночной сторож на Северном Полюсе, как жизнь?
Боже, до чего же я ненавижу детей!
Я затянулся, выпустил дым и одновременно проговорил:
— Утомили вы меня, ребята, шутками своими. Не пошел бы ты отсюда вместе с кодлой своей, а? Послушайся доброго совета. А то огорчу тебя, малолетку, да так, что и до старости не доживешь. С такими, как я, себе дороже связываться. Жизнь и так коротка.
Глаза его, потеряв толику своего невинно-шаловливого выражения, сузились: он заставил себя всерьез оценить возможного противника. Он потоптался на обледенелом тротуаре, и я перехватил еще один условный знак, по которому двое парней, отделившись от главных сил, стали по обе стороны от своего полководца. Одного здоровяка я видел накануне в лавке. Второй — он был еще покрупней — был мне незнаком.
— Дядя, тебе же сказали: иди домой.
— Колумбу тоже советовали не соваться в это полушарие. А он не послушался.
Этот содержательный разговор был прерван щелчком его пальцев — и, получив приказ, мой знакомец ринулся на меня, как взбесившийся паровоз. В тот миг, когда его нога коснулась тротуара, я быстро откачнулся в сторону: его вытянутые руки ткнулись в кирпичную стену, к которой я только что прислонялся.
Но второй гигант тоже надвигался на меня. Он действовал осмотрительней и ясней, чем его напарник, представлял себе, что собирается сделать. Кулак его шел по дуге, а я оказался внутри этой дуги, вплотную к нападавшему, и он на мгновение потерял устойчивость. Этого мгновения мне хватило, чтобы ребром ладони врезать ему по носу, а локтем, развернувшись, — по уху. Он зашатался. Но тут подоспел первый.
Он тоже стал осторожней, но поздравлений по этому поводу от меня не дождался. Кроме того, он берег свои покалеченные пальцы, чем я и воспользовался. Увернулся, ухватил его за левую руку, стиснув пальцы, и дернул к себе, а когда он взвыл, — выпустил. Ошалев от боли, он нанес удар вслепую и, разумеется, — мимо. Я сделал нырок и толкнул его. Поскользнувшись на льду, он въехал головой в своего напарника так, что оба приземлились одновременно — и недоуменно воззрились на меня.
Недоумение это было недолгим: проворно подскочив к первому, я наступил ногой на откинутую руку, вызвав такой вопль, который слышно было, несмотря на грохот и треск фейерверка, во всем квартале. Потом стал потверже на ледяной каше, покрывавшей асфальт, и спросил:
— Исполнишь еще какую-нибудь арию? Или давать занавес?
По знаку главаря вперед вышел квартет — и не простой, а инструментальный: двое с битами, двое с ножами. Первым решил попытать счастья тот, что был с ножом: сделал выпад,
Когда нападавший снова ширкнул ножом по воздуху, я, изловчась, ухватил его за кисть и выкрутил ее. Нож выпал, а его владельца я заставил прыгать и визжать от боли. Пока он прыгал и скакал вокруг меня, остальным было не приблизиться. Он попытался ударить меня ногой, но попытка была с негодными средствами: слишком сильную боль я ему причинил.
Тогда я поднырнул под него и вскинул себе на плечо. Как я и предполагал, остальные шарахнулись назад, думая, что я швырну его в них. Это впечатляет, но не действует. Парень полетел через машины, произведя смятение в тылах противника. Гигантам пришлось расстроить ряды, уворачиваясь от распластанного в воздухе товарища. Я сделал вид, что сейчас ворвусь в их боевые порядки и начну их укладывать штабелями.
В ответ на мой вызов опять выскочили эти — с битами. Теперь они уже ими не тыкали, а лупили по воздуху наотмашь. Один заехал мне в бок — и довольно сильно. Я опустился на снег, прислонясь к стоявшему у обочины автомобилю. Второй уже заносил над головой биту — восторженные клики его дружков заставили его потерять осторожность. Он опустил "биту, думая, что расколол мне череп, — но это было ветровое стекло ни в чем не повинной «тойоты». Я выбросил ногу, и ботинок глубоко вошел ему под ребра. Что-то хрустнуло. У него, слава Богу.
Тут подскочил первый, замахнулся битой. Я уклонился — раз и другой, а потом сделал вид, что поскользнулся. Бита просвистела рядом, и тогда я вырвал ее у него из рук — помогла инерция. Он бросился бежать, но я, раскрутив биту, изо всех сил швырнул ее вслед и, очевидно, сломал ему лодыжку, потому что он с воем покатился по мостовой.
Последний из этой четверки сначала собирался вступить со мной в единоборство, но отваги у него хватило ненадолго: он опустил голову и юркнул в шеренгу своих дружков. Паренек оказался умней, чем я думал. Банда стояла неподвижно: серебристый пар перемешивался с пороховой гарью и дымом, висевшим в воздухе. Вокруг продолжался праздник; было совсем тихо, если не считать беспрестанной трескотни ракет и шутих, заменявшей нам минуту молчания. Сигарету я в этой свалке выронил изо рта и теперь закуривал другую, стараясь, чтобы руки не ходили ходуном.
— Ну, что, сынок, доволен? — спросил я главаря.
Взгляд его прожигал меня насквозь — буквально испепелял. Потом он сплюнул в полузамерзшую лужу у ног и буркнул:
— Насобачился, сволочь, кости людям ломать?
— Ох, ты бы заткнулся, а? — выдохнул я вместе с табачным дымом.
Будь на его месте взрослый, меня давно бы уже застрелили: в банде наверняка имелся стволик для такого дела. Ему ведь стоило только мигнуть, и я получил бы пулю. Но, выходит, я все рассчитал правильно. Мне нужно было покончить с бандой раз и навсегда, а для этого — выманить главаря, заставить его заняться мною лично, С первого появления двух подонков в лавке я знал, что другого выхода нет.