Девять принцев Эмбера

Желязны Роджер

— Я тебя понимаю. Но на чем же мне рисовать?

— У меня есть стило, — ответил я (ручка ложки здорово стерлась и заострилась), — а рисовать вы можете на противоположной стене. Мне хочется наслаждаться искусством, когда я прилягу отдохнуть.

Он долго обдумывал мои слова, потом неуверенно произнес:

— Здесь очень плохое освещение.

— В нашем распоряжении несколько коробков спичек. Я буду зажигать их по одной и держать перед вами. Если не хватит спичек, можно будет спалить немного соломы.

— Работать в таких ужасных условиях… — ворчливо

произнес он, но я его перебил.

— Знаю, — сказал я. — И прошу прощенья, о великий Дворкин, но других условий мне — увы! — не создать. Зато картина, нарисованная рукой гения, осветит мое жалкое существование и согреет меня в минуту скорби.

Он опять захихикал.

— Хорошо. Но ты обещаешь посветить мне потом, чтобы я мог сделать необходимый рисунок и вернуться домой?

— Обещаю. — Я сунул руку в карман. У меня оставались три полных коробка спичек и один только что начатый. Я дал Дворкину ложку и подвел его к стене. — Появилось ли у вас чувство инструмента?

— Да. Ведь это — заостренная ложка, верно?

— Верно. Я зажгу спичку, как только вы скажете, что готовы. Вам придется рисовать быстро, потому что запас спичек ограничен. Половину спичек я израсходую на картину маяка, а вторую половину — на ваш рисунок.

— Ладно, — согласился он. Я зажег спичку, и Дворкин тут же провел первую линию по серой сырой стене.

Первым делом он очертил большой прямоугольник, являющийся рамой картины. Несколько четких, уверенных штрихов, и передо мной начали вырисовываться очертания маяка. Уму непостижимо. Этот старый, немного придурковатый человек не потерял своей волшебной силы.

Когда спичка догорала до середины, я плевал на большой и указательный пальцы левой руки, брался за сгоревший конец и ждал, пока она догорит, прежде чем зажечь новую.

Первый коробок спичек закончился, но Дворкин уже нарисовал башню и сейчас работал над морем и небом. Я вдохновлял его, одобрительно бормоча всякую чушь.

— Замечательно, просто замечательно! — воскликнул я, когда картина была готова. Но он заставил меня истратить еще одну спичку, потому что забыл подписаться.

— А теперь давай восхищаться моим шедевром вместе, — заявил он.

— Если вы хотите вернуться домой, вам придется смириться с тем, что я буду восхищаться им за нас обоих, — сказал я. — На обсуждение картины спичек не хватит.

Он немного поворчал, но тем не менее подошел к другой стене и принялся рисовать. На серой поверхности появился рисунок небольшого кабинета: стол, череп на столе, стеллажи, заваленные книгами до самого потолка.

— Ловко получается, — одобрительно пробормотал он.

Я достал четвертый, начатый коробок, и мне пришлось истратить еще шесть спичек, пока он исправлял какие-то детали и подписывался. Когда я зажег следующую спичку (у меня оставались всего две), Дворкин пристально уставился на рисунок, сделал шаг вперед и исчез. От неожиданности я обжегся и выронил спичку на пол. Она упала на сырую солому и, зашипев, погасла.

Я стоял, весь дрожа, полный неизъяснимых чувств, и внезапно

вновь услышал его голос. Дворкин вернулся.

— Послушай, — сказал он, — совсем забыл тебя спросить. Как ты будешь любоваться моей картиной, если здесь ничего не видно?

— Я хорошо вижу в темноте. Мы с ней старые друзья.

— О, понимаю! Спасибо, что объяснил. А теперь посвети мне, и я вернусь домой.

— Хорошо, — согласился я, беря в руки предпоследнюю спичку. — Но если вам захочется навестить меня еще раз, приходите со своим освещением. Спички кончились.

— Ладно. — Я зажег спичку, и Дворкин, окинув свой рисунок критическим взглядом, подошел к нему и вновь исчез. Я быстро повернулся и посмотрел на маяк Кабры, прежде чем спичка погасла.

Да, картина жила своей жизнью, и в ней чувствовалась та самая волшебная сила. Смогу ли я воспользоваться ею? Ведь у меня осталась всего одна спичка.

Конечно, нет. Я находился не в том состоянии, чтобы быстро сконцентрироваться. Мысль о том, что я могу остаться в заточении, когда путь на свободу открыт, чуть не свела меня с ума. Необходимо было добыть огонь, хотя бы ненадолго.

Тюфяк!

Льняная ткань, набитая все той же соломой, но наверняка более сухой, чем на полу. Лен тоже горит неплохо. Я расчистил пол до камня, убрав всю мокрую солому. Потом стал искать ложку, чтобы вспороть тюфяк, и, не удержавшись, выругался. Дворкин унес ее с собой.

Я принялся раздирать тюфяк руками, и через некоторое время раздался треск рвущейся ткани. Я достал солому из середины, сложил ее небольшой кучкой, а рядом на всякий случай положил кусок материи. Мне не хотелось сжигать ее без надобности. Чем меньше дыма, тем лучше. Вдруг его заметит стражник? Правда, это было маловероятно, потому что паек мне уже принесли, а кормили здесь один раз в день.

Я зажег последнюю спичку и первым делом поднес ее к пустому коробку, а когда он разгорелся, положил его на солому. Мой небольшой костер начал затухать. Солома оказалась более сырой, чем я предполагал, хоть я и достал ее из середины тюфяка. Слава богу, я не успел еще выбросить пустые коробки из-под спичек, и с их помощью огонь вновь начал разгораться.

Я взял в левую руку кусок льняной ткани и выпрямился, глядя на картину.

Постепенно язычки пламени начали подниматься вверх, освещая противоположную стену. Я смотрел на серую башню, пытаясь вспомнить, когда видел ее в последний раз. Мне показалось, я слышу крик чайки. Свежий, напоенный морскими ароматами ветерок пахнул мне в лицо.

Я бросил кусок льняной ткани в огонь, и пламя утихло на секунду, потом разгорелось вновь. Все это время я смотрел на картину, не отрываясь.

Рука великого Дворкина сохранила свою волшебную силу, потому что вскоре маяк начал казаться мне таким же реальным, как моя камера. Затем он стал единственной реальностью, а камера — лишь отражением за моей спиной. Я услышал плеск волн, почувствовал, как меня пригревает послеполуденное солнце.

Я сделал шаг вперед, но не наступил на свой костер.