Девятнадцать секунд
Шрифт:
Ничего! Даже хуже, чем ничего. Мама сказала: «Это пройдет», и погладила ее по голове; она опять так ничего и не поняла, мама. К тому же Софи ненавидит, когда ее гладят по голове. Когда к ней кто-нибудь прикасается. Кто-нибудь, кроме Людо…
А папа! Еще хуже: вообще хотел позвонить в полицию, чтобы Людо посадили за развращение несовершеннолетней! Вот и все.
Они оба хотели знать, как далеко они «зашли», она и Людо, что они делали и чего не делали. Папа был такой бледный. Софи очень хотелось ответить ему, что они занимались тем же, чем занимается он с женой булочника, всякий раз, когда мама уезжает навестить своих родителей в Тулузе. Софи слышала, как он поднимался в три часа ночи и тихонько выходил. Как раз в это время булочник, насвистывая, обычно принимается за работу. Софи казалось забавным, что пока булочник месит тесто, ее отец месит булочницу, такую разгоряченную в своей постели. Хотя, не так уж это и забавно. Во-первых, потому что мама оказывается в роли какой-то обманутой жены из глупой
Успеет ли она запрыгнуть в поезд? Пока сигнал звенит, двери не закроются. Софи только что преодолела последние ступени эскалатора. Так, платформа – справа. Софи резко сворачивает. Состав все еще на месте. Прямо перед ней – открытые двери, но проем загородил какой-то высокий тип в желтой куртке. Звонок прерывается. Все потеряно. Но Софи все же бросается вперед; ее ноги сейчас словно существуют отдельно от нее, это автомат, которому дали команду – пересечь перрон за несколько прыжков, и он во что бы то ни стало намерен ее выполнить.
Четырнадцать секунд…
Я смотрел в открытые двери. Той, кого я хотел увидеть, там не было; проем заполняли какие-то посторонние люди. Все они крепко держались за поручни. Дама с чемоданом переминалась с одной ноги на другую. Должно быть, она ехала на Лионский вокзал и боялась упустить свой поезд. Какое совпадение! А я только что упустил свою жизнь.
На мгновение мне показалось, что время остановилось. В эту секунду сигнал прекратился, и двери начали смыкаться, разделяя два мира. Все происходило в тишине и каком-то оцепенении и напоминало запуск ракеты, который в замедленном режиме транслируется на экранах в большом помещении с кучей компьютеров. В каком-нибудь центре управления полетами. Стоит аппарату оторваться от земли, как все снова приходит в движение. Статуи в белых рубашках с закатанными рукавами начинают громко говорить, пожимать друг другу руки, смеяться. Теперь они могут перевести дух. Мне вдруг показалось, что почти такое же напряжение воцарилось и здесь, перед отправлением поезда. И я не удивился бы, заметив в окнах, проплывающих мимо меня в сторону туннеля, взрыв веселости. Хотя, конечно, все это были только мои фантазии. Впрочем, двери оставались открытыми. Они вроде бы начали закрываться, но что-то словно им помешало. Да, видимо, так и было, потому что сигнал зазвенел снова.
***
Сигнал умолкает. Дверь вздрагивает под его рукой. Сейчас он сделает шаг. В эту секунду он видит молодую девушку, что несется из последних сил, с безумным взглядом и раскрасневшимися щеками. Она буквально вылетела из арки напротив, за которой находятся эскалаторы. Чисто рефлекторно он хочет ей помочь и придержать двери. Стоя в проеме, он упирается спиной в одну из створок, и рукой – в другую. Теперь он как песчинка, застрявшая в механизме. Вдруг он чувствует, что давление ослабло. Он победил. Нет, точно, сегодня ему подвластно все. Сигнал звенит снова, но он не двигается. Сейчас он командует парадом. Он видит, как в глазах девушки паника сменяется надеждой, и ждет, пока она добежит – из галантности, и из чувства солидарности. В последнем рывке, как спортсмен у финиша, она подныривает под его руку и оказывается внутри вагона.
– Спасибо.
Она смеется. Она задыхается. Он даже не оборачивается к ней. Нет времени
Тринадцать секунд…
Не знаю почему, но как только на левом конце платформы, напротив второго вагона, появилась молодая девушка, поезд словно раздумал ехать и решил ее подождать. Как будто бы он влюбился и ни за что не захотел трогаться без нее. И точно: как только красавица оказалась внутри, упрямая машина тут же пришла в движение.
Но словно в перегруженном лифте, когда один должен выйти, чтобы дать возможность другим уехать, состав, прежде чем тронуться, выплюнул одного пассажира. Произошел обмен: молодая девушка против здорового парня в желтой куртке. Он, видно, зачитался, или задремал, и забыл, что ему пора выходить. К счастью для него, поезд, со своим внезапным приливом нежности к молодой девушке, задержался, что дало ему время прийти в себя. Интересно, он хоть поблагодарил ее? Он понял, что только благодаря ей он не едет сейчас на Лионский вокзал вопреки своей воле?
Я ее толком и не разглядел, эту комету. Я вообще ее едва заметил. И все же, я ни секунды не сомневался, что это была молодая девушка. Не юноша, не женщина, и тем более, не мужчина. Несмотря на джинсы, тяжелые армейские ботинки, кожаную куртку и короткие волосы, она обладала той грацией, которую ни с чем нельзя перепутать, грацией девушки-подростка в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет. Младше – это еще дети, затем – уже женщины, но в этот короткий период они неотразимы, совершенны. Как античные богини. Или если хотите, избранные существа, которым небо вручило бесценный дар – нравиться всем на свете. С юношами все немного по-другому, скоротечнее и не так очевидно. Я даже не уверен, что они тоже получают подобный подарок. Надо подождать, пока они станут мужчинами, а то и зрелыми мужчинами. И тогда, случается, их тоже окутывает этот шарм, на короткое время, как раз перед тем, как старость завладеет ими. Но вот молоденькие девушки…
Может быть, нам с Сандрин следовало завести ребенка? Ребенка, на которого мы так и не решились. Он был бы сейчас как раз в этом чудесном возрасте. Может, чуть старше, но не намного. Но ведь и Сандрин была тогда очень молода, и именно по этой причине – из-за возраста Сандрин – мы решили пока повременить с дочерью. Мальчик? Нет, я всегда думал, что это была бы девочка. Я в этом уверен. Именно дочь я оплакивал. Я помню тот вечер, когда Сандрин вошла с опустошенным лицом и сказала очень тихо: «Все закончилось. Я больше никогда не хочу об этом слышать. Я иду спать. Не заходи ко мне какое-то время, подожди, пока я засну». И мы больше об этом не говорили. Никогда. Каждый раз, когда наш разговор грозил подойти слишком близко к запретной теме, Сандрин бросала на меня взгляд, исполненный жесткости, которой я в ней не подозревал. Я тут же давал задний ход, удивленный и напуганный решительностью этой незнакомой мне Сандрин. Мне кажется, что тогда между нами осталось много недосказанного. Что рана требовала более внимательного ухода и заботы. Кто знает, быть может, наша катастрофа началась именно в тот день? И то, что произошло сегодня, – следствие нашего ожесточенного молчания?
Да, несомненно, поезд увозил молодую девушку, оставив на перроне мужчину в желтой куртке, выбросив его, как судно сбрасывает в море отработанное топливо.
Он медленно уходил, прямой как палка. Он пересекал платформу по диагонали, направляясь к ближайшему выходу, обозначенному светящейся табличкой. Он должен был бы выглядеть веселым и довольным, но у него, напротив, вид был какой-то разбитый. Казалось, каждое движение давалось ему с болью. Можно было подумать, что он считает шаги, с трудом удерживаясь, чтобы не побежать.
Двенадцать секунд…
Софи пытается восстановить дыхание. И в тоже время ей хочется смеяться. Она благодарна своему спасителю. Но его здесь нет. Она видит только его желтую спину, уходящую вглубь платформы, яркую, как зимнее солнце. Она оглядывается вокруг в поисках кого-нибудь, кто мог бы разделить ее чувства – радость, смущение, неловкость от того, что она устроила тут маленький спектакль, что она задыхается, что ей так повезло.
Рядом с ней дама, не очень молодая. Она втянула голову в плечи и опустила глаза. Кажется, что она не рада находиться здесь, или что она боится, как бы ее не узнали. В любом случае она не выглядит склонной к веселью. Скорее, от нее исходит печаль. Наверное, думает Софи, эту даму бросил ее Людо, а в ее возрасте, с лицом, которое начинает походить на печеное яблоко… Даже если вообразить, что она когда-то была хорошенькой… Даже если допустить, что она и сейчас вполне ничего, в своей категории, конечно, – в той категории, к которой когда-нибудь будет принадлежать и Софи, лет в сорок или позже. Или нет, раньше, но она уже будет бабушкой, пусть и очень молодой, но все-таки бабушкой. Как бы то ни было, в этом возрасте, если один Людо уходит, это уже не означает, что на его место тут же придут десять новых Людо. Хотя нет, тут она загнула: пусть бы этой даме было на двадцать лет меньше, пусть бы ей было ровно двадцать, но десять новых Людо ей не светит, ведь Людо существует в единственном экземпляре, и он только для Софи!