Девятнадцать секунд
Шрифт:
С тех пор, раз или два в неделю, в обеденный перерыв, они встречаются в маленьком чистеньком отеле напротив одной из станций метро. Они быстро предаются любви, стараясь, тем не менее, получить от этого наслаждение. Иногда оно расплывчатое, тягучее, без четких контуров; в другой раз оно пронзает как скальпель, но всегда оно повергает их в одинаковое оцепенение, вслед за которым их накрывает волна нежности.
Кристель ничего не знает о нем. И Жерар, в свою очередь, даже не догадывается о существовании Франсиса. Часто, в постели, он берет ее за руку и начинает рассеянно крутить обручальное кольцо на ее пальце. Но он ни разу не спросил, замужем ли она. Он тоже носит кольцо на левой руке, и еще одно, похожее, на цепочке на шее. Кристель терпеть не может мужчин, которые носят украшения. Она должна была бы ненавидеть это кольцо, что болтается на груди у Жерара. Но этого не происходит. Оно ей даже нравится. Как неотъемлемая часть его, его тела. Кроме того, это не просто украшения. За ним стоит какое-то горе.
Кристель знает, что он живет где-то неподалеку. Однако он ни разу не
Шесть секунд…
Эммануэль остановился взглядом на бледном, усталом лице женщины, что сидит напротив. Но на самом деле он на нее не смотрит. Его мысли рассеиваются; а еще ему хочется спать. Хотя до конца дня еще далеко. Он собирается заехать домой, принять душ и отправиться на свое еженедельное собрание.
Там будут все. Леа приготовит спагетти, и они съедят их в тишине, быстро, насколько это возможно, но сосредоточенно, словно перед выходом на сцену в театре. Леа знает толк в искусстве подпольной деятельности, которой они со своей группой занимаются уже более тридцати лет. У нее есть редкий талант – «подняться до человека», как говорил Анри Кале, писатель, почти забытый сейчас, который неплохо разбирался и в прикладном искусстве, и в человеческой природе, и в черствых душах. Сейчас этим свойством обладает только театр, в то время как другие направления искусства, такие как литература или живопись, заняты тем, что пытаются осветить укромные уголки в большом доме Человеческих Взаимоотношений. И Леа тоже владеет этим даром, главное качество которого – эфемерность. Но это-то больше всего и нравится Эммануэлю. Нечто хрупкое, неустойчивое, вызывающее лишь улыбку… Они знают, что все созданное ими исчезнет, сотрется, и именно поэтому они отдаются своему делу с такой энергией, таким энтузиазмом, поэтому рискуют свободой. И наконец – а, может, в первую очередь, – Эммануэля привлекает секретность их затеи. Ему нравятся эти ночные вылазки, которые они в шутку называют миссиями, а себя при этом – коммандос. Как часто, шагая по пустынной улице, с ведерком краски в руках, он представлял себя боливийским партизаном, пробирающимся по узкой тропе; смерь подстерегает его в каждом доме, что попадется на пути, а из леса доносятся звуки «El condor pasa»[10]. Всего лишь игра. Игра для взрослых. Взрослая игра.
И все же, Эммануэль никогда не согласится считать их акции пустым ребячеством, как это преподносят муниципальные службы и ассоциации домовладельцев. В том, что они делают, содержится вызов. Именно поэтому власти, прикрываясь снисходительно-благодушными заявлениями, делают все возможное, чтобы остановить распространение этой, как они говорят, «гангрены». Очень подходящее слово, по мнению Эммануэля. Ведь гангрена предполагает только два исхода, один хуже другого: либо ампутация, либо общее заражение. Если он и его друзья представляют собой гангрену социального организма, разве это не подлинный успех и не неопровержимое доказательство того, что их эскапады революционны в своей основе? Да, революционны! Эммануэлю нравится представлять себя этаким мачо, загорелым и небритым, с сигарой в зубах; и пусть он на самом деле светлый и жидковолосый, можно даже сказать – розовый и лысый, и вообще не курит! Да и какой он мачо… Он читает лекции подросткам, которые его едва слушают, он любит мальчиков, он похож на Микки Руни[11], и что с того? Единственное, что имеет значение – это их тайные сходки, на которых они разрабатывают план действий. Страх, который надо преодолеть, чтобы не дрожала рука. И стены домов, которые наутро начинают говорить. Стены, которые поют.
Пять секунд…
Софи осматривается вокруг. Ей неважно, на чем остановить взгляд, лишь бы не глядеть на того надутого типа в твидовом пиджаке. Он еще, к тому же, что-то бормочет себе под нос. Как кролик, у которого отняли морковку. Или, скорее, как старый маразматик. В конце концов, Софи отводит глаза.
Ей намного интереснее снова вернуться к красивой даме, которая держится неестественно прямо, с лицом, обращенным к выходу. У нее короткие волосы, и видно, что сзади на шее у нее коричневое родимое пятно. Из тех, которыми природа случайно награждает некоторых людей. В начальной школе Софи училась с девочкой, у которой такое пятно было прямо посреди лица, на весь нос. В общем, эта девочка была ничего, симпатичная, но тем не менее все ее жалели. Такие пятна называют винными, из-за их цвета. Но Софи и ее подружкам больше нравилось название «горбачев». Это была фамилия президента Советского Союза, который был как раз перед тем, как там все рухнуло, и вот у него на лбу было точь-в-точь такое же винное пятно. Очень скоро все забудут, кто такой Горбачев, и у Софи будет выбор: вернуться к старому всем известному выражению, или набраться смелости и заставить всех поверить, что «горбачев» – это научное название такого дефекта кожи. И Софи уже знает, что выберет второе решение. А что? Может, в далеком будущем люди будут с легкостью
Красивая дама, похоже, совсем не комплексует из-за своего «горбачева». Иначе, она носила бы платок вокруг шеи, или, еще проще, отпустила бы волосы подлиннее. Но она, наоборот, полностью открывает шею, будто хочет, чтобы ее родимое пятно было лучше видно.
Может быть, оно нравится ее мужу?
Как тот шрам на локте у Людо. Он совсем его не портит, нет. Даже наоборот. Софи любит разглядывать этот белый шрам, память о падении с велосипеда. Она часто его гладит. А однажды она даже его поцеловала. Это было в тот день, когда она настояла, чтобы они с Людо разделись догола. Все происходило на лестничной клетке в доме ее родителей. Помнится, Софи не могла унять дрожь – и от возбуждения, и от страха. Она уговаривала себя, что никакого риска нет: обычно жильцы пользуются лифтом, но тем не менее ей казалось, что именно сегодня лифт сломается, и все соседи будут идти мимо них. Она напряженно вслушивалась в движение кабины, и они вынуждены были спешить. Даже слишком. Людо достиг наслаждения почти сразу, а она – вообще нет.
А еще, потом очень неловко было одеваться. Тогда-то Софи и поцеловала его шрам, словно желая поцелуем исцелить рану. В ответ, он крепко ее обнял. Она вдруг испытала неизвестное чувство, которое пронзило ее до самой глубины, и даже дальше, выходя за пределы тела и сознания. Это было не то, чтобы удовольствие. Намного ярче и сильнее. И в нем было что-то грустное. Это чувство было значительнее, чем просто удовольствие. Разница примерно та же, как между скрипкой и виолончелью. И вот тогда, на лестнице, была виолончель. У Софи не было ощущения, что она отрывается от земли и летит, как при звуках скрипки, или как от чувственного экстаза. Ей просто хотелось плакать. Плакать от счастья.
Четыре секунды…
Эммануэль резко поднимает голову. Неужели он заснул? Он глотает слюну и чувствует, что его рот влажный. Видимо, с ним опять произошел провал.
Обычно это длится не дольше нескольких секунд, но он еще никогда не отключался полностью, как сейчас. Эммануэль уверен, что если в один прекрасный день это случится с ним на ходу, он упадет как подкошенный. Собственно говоря, это не было болезнью, и он точно знал, что это не эпилептические припадки. «Не бывает ли у вас недержания?», – тут же спросил его доктор. Но стоило Эммануэлю ответить: «Нет, никогда», профессор, казалось, утратил к нему всякий интерес. Эммануэль пожалел, что не рискнул ответить «Да», или даже «Да, часто», чтобы предстать перед доктором в более привлекательном свете. Он давно заметил, что в области медицины чем хуже, тем лучше: серьезное заболевание открывает исследователям дорогу к научным публикациям, к участию в конференциях, к Нобелевской премии. Его отрицательный ответ, поспешный, напрасный и даже отчасти невежливый, оставил его с кучей неразрешенных проблем. Особенно Эммануэля беспокоит этот приток слюны. Из-за него он выглядит, как деревенский дурачок, и мог бы потерять последние остатки самоуважения, если бы и так не был начисто его лишен.
И все же, надо взять себя в руки. Он достиг того возраста, когда встречи, если не искать их намеренно, уже не случаются. Однако это его не сильно беспокоит: он заметил, что с какого-то времени его сексуальность стала угасать. Не влечение, нет, но потребность его удовлетворять. То, что раньше побуждало его вступать в связи, теперь лишь вызывает желание полюбоваться издалека, помечтать, и на этом все. Теперь он довольствуется фантазиями. Это началось вскоре после смерти Бенуа. Однажды Эммануэль ощутил себя не более чем призраком. Как будто тот, кого он видит в зеркале, кто моется в душе, одевается, кто сидит за обеденным столом, это не он, Эммануэль, а Бенуа. Наверное, так проявляется его скорбь – в отказе от собственного тела. Но каждый раз, когда кажется, что Бенуа вот-вот исчезнет, Эммануэль чувствует, что его рот наполняется слюной. Интересно, как объяснили бы психоаналитики этот прилив, которым отвечает его уснувшее тело.
Эммануэль долго наблюдал за тем молодым человеком в желтой куртке. Он обратил на него внимание еще на перроне в Венсене. Главным образом, из-за выражения его лица. Он выглядел так, будто только что узнал какую-то потрясающую новость. Казалось, он ничего не видит вокруг и полностью ушел в себя, как это бывает с очень старыми или очень больными людьми. Впрочем, он выглядел вполне крепким, хоть и слегка подволакивал левую ногу. Наверное, именно противоречие между его уверенными движениями и напряженным лицом привлекло внимание Эммануэля. Этот парень был одновременно беззаботный и сосредоточенный, безобидный и опасный. Эммануэль попытался подойти к нему поближе и, чтобы не терять его из вида, вошел в тот же вагон, что и он. Но, едва усевшись, Эммануэль забыл о нем. Он вновь вспомнил о нем только на следующей станции, когда, после фальстарта поезда, молодой человек быстро вышел. Хотя в тот момент он видел юношу со спины, Эммануэлю показалось, что в его облике произошла какая-то перемена. Но он никак не мог понять, что же изменилось. Это должно быть что-то очень заметное, очевидное, то, что бросается в глаза. Эммануэль подумал о загадке «Найди семь отличий», которую он пытается разрешить каждый раз, когда ему в руки попадается какая-нибудь газета. Две одинаковых картинки, на самом деле таковыми не являющиеся. Какую тоску испытывает Эммануэль, когда видит приписку: «Ищите разгадку в следующем номере»! А в нем уже проснулся азарт! Но за молодым человеком он наблюдал совсем недолго и не успел втянуться. Сразу же, как только за ним закрылись двери, Эммануэль о нем забыл. Полностью.