Девятые врата
Шрифт:
Он смог только выдавить из себя.
— Гогита… работает?
Гурген спешил, ему было не до того, чтобы посочувствовать Бакару или упрекнуть его, хотя желание сделать и то и другое у него было.
— Гогита спрятал пленку… Пусть, говорит, эта женщина, которая с отцом, уйдет… Меня же снимут… Я прошу вас…
В это время из ложи вышла Майя. Она взглянула на Бакара и вздрогнула.
— Что случилось? — Она обернулась к Гургену. — В чем дело?
Откуда-то появился милиционер. Видимо, его внимание привлек шум и группа любопытных вокруг
— Почему нарушаете порядок, граждане! — обратился милиционер к Бакару, одним глазом поглядывая на Гургена, верно ли он действует. Выражение лица киномеханика подтверждало необходимость его вмешательства.
— Я прошу вас, уходите… Или пусть эта женщина уйдет, чтобы Гогита видел… Иначе будет скандал…
— А ну, выходите сейчас же, гражданин! — оживился милиционер и взял Бакара за руку.
— У-у-у! — загудел зал, засвистел, захохотал.
— С-с-с!
— Нашли место!
— Дайте человеку досмотреть!
Бакару казалось, что он во сне, в страшном, кошмарном сне. На одну минуту он поверил, что сейчас проснется и все рассеется — умолкнут эти безобразные выкрики, исчезнет этот грубый милиционер, сотрется этот невообразимый позор. Но сон оказался бесконечным, как сама явь.
— Э-э-э!
— У-у-у!
— С-с-с!
— Дайте им фильм досмотреть, а потом сажайте! Люди деньги платили, — иронически произнес кто-то.
Майя вся сжалась, съежилась от стыда, не знала, куда спрятаться, и старалась сделать вид, что она ни при чем. С деланным удивлением глядела она на публику, словно желая сказать — ничего особенного не произошло, чего вы расшумелись.
Но она чувствовала, что игра ее была тщетной. Тогда она прислонилась к стене и застыла, словно жучок, который притворяется мертвым в минуту опасности.
— Граждане! Пройдемте в отделение! — не отставал милиционер.
Бакар грозно взглянул на милиционера. Но почувствовал, что, сопротивляясь, только усложнит дело. Надо было смириться с этим позором. Он взял Майю за руку, опустил голову и быстро пошел к выходу.
Перед милиционером тут же возник Гурген, что-то прошептал ему на ухо, и тот сразу успокоился.
Насмешливыми дружными аплодисментами проводили зрители выдворенных из ложи.
Бакар и Майя, словно привидения, прошли мима тети Марго.
А Гурген выбежал в сад и бросился к зарослям сирени.
Прерванный сеанс возобновился. Зал затих. Голоса доносились только с экрана — там все еще не могли обнаружить предателя.
Гогита сидел под кустами и сухими остановившимися глазами следил за отцом. Он не дышал и, кажется, даже не мигал. Где-то внутри в нем дрожали беззвучные рыдания.
«Что я наделал… как я осрамил отца… Теперь он не вернется, никогда! — кусал губы Гогита. — Только бы мама не пришла… Не увидела бы этой
Отец шел, словно пьяный. Это был его отец, отец, которого он столько времени не видел! А сзади шла высокая красивая женщина. Отец был в новом костюме и казался шире в плечах. Он шел, понурившись, и так качался, будто при каждом шаге ноги его куда-то проваливались. Эта женщина, быстро и мелко ступая, шла за ним, словно хотела обогнать, но не обгоняла. Чем ближе подходил отец к выходу, тем чаще он останавливался и оглядывался по сторонам, наверное, искал Гогиту и не знал, что Гогита здесь же, рядом…
— Па-па! — Крик Гогиты раскроил тишину.
Бакар обернулся и застыл. Женщина тоже остановилась…
Эта женщина, эта красивая женщина, красивее которой Гогита никогда не встречал, не знает, как любит отец Гогиту… Она, наверное, думает, что он любит только… ее. Нет, она не знает… Сейчас она убедится в этом и уйдет, сама уйдет…
Отец все стоял и вглядывался в темные кусты. Гогита выбрался на дорожку и побежал ему навстречу. Он улыбался и бежал. Бежал изо всех сил, так, что сердце готово было выскочить.
Отец ждал его, но все так же, не двигаясь, он даже бровью не повел…
А эта женщина не сводила с Гогиты глаз… Сейчас она увидит, сейчас убедится… как любит отец Гогиту, и уйдет…
Отец, наверное, удивлен тем, что Гогита так быстро бегает. Он еще не видел, чтобы Гогита так мчался.
Десять… пять шагов осталось. Гогита раскинул руки, чтобы обнять отца. Но внезапно наткнулся на что-то твердое, в глазах у него потемнело, и он упал. Во мраке вспыхнули искры, закружились, бросились в голову и взорвались там.
Потом на минуту установилась тишина, и Гогита понял, что отец ударил его.
Отец ударил!!!
— Что ты наделал, Бакар!
Совсем близко, у самого уха услышал Гогита взволнованный женский голос и почувствовал под головой, на шее, прикосновение нежной дрожащей руки.
«Как ты мог, Бакар… ребенка!.. Ведь он ни в чем не виноват!»
«Отец ударил его!»
«Ой, сыночек!»
Это был уже другой голос. Не другой, а голос матери. Она все же пришла, пришла за ним. Гогита попытался открыть глаза, но не смог. А может, и открыл, но ничего не увидел.
«Что ты сделал? — плакала мама. — За что? За что?»
И теперь мать ласкала, гладила его по лицу.
— Оставьте меня! — крикнул отец маме и той красивой женщине. — Оставьте меня обе!
И Гогита внезапно оторвался от земли и очутился в воздухе. Он ощутил знакомый запах табака, запах отца. Только отец мог так легко поднять его на руки, только отец был таким сильным… его отец… пришел… вернулся… взял Гогиту на руки…
И Гогита поцеловал его. Что это было — рукав пиджака, щека или волосы, он не понял, но поцеловал, потому что почувствовал, что он последний раз с отцом, он никогда, никогда не простит этого человека — самого сильного, самого дорогого и самого несправедливого на свете.