Действо
Шрифт:
Именно поэтому то вся эта странная затея с картой и получила возможность сработать.
Главным загонщиком крупного зверя Арсентия Гребешкова оказался он сам.
Смирнов появился из соседнего дома, сияющий, как майское солнце. Он был полон сил и уверенности. Максим тоже улыбнулся и спустился вниз по ступенькам. Взгляд его рассеянно заметил белый, еще не испачканный уличной грязью конверт. Чье-то письмо коротало часы в снежном плену. В другое время Максим бы обязательно заинтересовался – еще бы, кто знает, какие страшные тайны скрывает конверт. Но сейчас он был полностью поглощен идеей загона Сени и так и оставил
Ровный поток не очень свежего воздуха дул сквозь полупустой коридор. Было что-то от метро в этом потоке. Он выходил из лестничного пролета, ведущего на третий этаж, а уходил в другой – тот, что шел вниз.
У лестницы воздух овевал собранных и сосредоточенных Максима и Петра, а чуть дальше, ведомый неясной атмосферной флюктуацией, достигал монументальной фигуры Сени Гребешкова. Максим Сеню видел, Сеня Максима – нет. Крохин кивнул другу – считай, мол.
– Раз, два, три… – сказал Петька, замирая от страха и восторга.
Отпущенная Максимом на волю карта была тут же подхваченная сквозняком, и, расправив испещренные «взрослым» почерком крылья понеслась навстречу судьбе.
Расчет был точен – карта попала прямо в Гребешкова, можно сказать прямо в руки, хотя на самом деле она не слишком дружелюбно облепила лицо грозы всех начальных и средних классов. Сеня матюгнулся, но из-за карты это вышло нечетко.
– Сейчас, – сказал Максим, – внимание…
Мощным рывком головы Сеня освободил себе поле зрения, руки его нервно дрогнули, и на миг Крохину даже показалось, что его враг сейчас разорвет карту пополам. План допускал эту возможность, и тогда пришлось бы…
Руки замедлились, потом движения их утратили пугающую резкость, и сделались плавными и мягкими, словно под руки Арсентию попалось что-то очень приятное. Например, любимая женщина, или стобаксовая бумажка.
Сеня смотрел на карту и улыбался. Он улыбался, хмурил брови, и напряженно шевелил губами, раз за разом прочитывая указанную в «серьезном» документе сумму. Она, видимо, не слишком укладывалась у Сени в голове. У Сени никогда не было столько денег, и вполне возможно, ему не светило столько в будущем (на идущие следом за первой цифрой нули Максим не пожадничал).
И Сеня поверил. Это было видно с первого взгляда. У Гребешкова в голове уже образовывались мыльные радужные планы один ярче другого. Сеня заглотил крючок глубоко и надежно.
Петька не удержался и восторженно ткнул Максима в бок. Крохин поморщился, но тоже улыбнулся – расслабляться не следовало, самое главное было еще впереди.
После утренней ловли на живца день прошел как-то быстро и незаметно. Максим оттрубил свое в школе, получил несколько обидных прозвищ от недоброжелателей рангом пониже, и чуть не подрался с еще одним зубоскалом, но вовремя вмешавшийся Смирнов предотвратил разгоревшийся конфликт. Обычный день, что Максима Крохина всегда удивляло, так это как в такой атмосфере можно еще и получать знания?
– Теперь самое главное, – говорил Крохин по пути домой, – если я что-то поминаю в характере Сени он пойдет копать сегодня же вечером. Когда ему что-то втемяшивается в голову, то он прет к цели как бык. Нам же важно его не пропустить. Поэтому ты занимаешь дежурство у окна. И, если его видишь, сразу звонишь мне, будем подсекать.
– Он сам себя подсечет! – сказал Смирнов радостно, – Сам!
У дома они расстались. Кинув восторженный взгляд
Перспективы были, безусловно, не столь радужные, чем у заглотившего приманку Гребешкова, но для не желавшего много Максима они были более чем заманчивы. Сам того не зная, Крохин открыл первый закон интригоплетения: «Силу всегда можно победить хитростью». А также важное к нему дополнение: «Сколько силы – не имеет значения».
Время тянулось мучительно медленно. Максим сидел, смотрел в окно на мерзнущий город в бликах негреющих огней, сизые зимние тени падали ему на лицо, придавая ему недетское, странно жестокое выражение. Минуло восемь, девять, десять и шум на улицах стал утихать, и только далекие электрички стучала заиндевелыми колесами. Прошло еще полчаса и пошел снег.
В одиннадцать раздался звонок от Петьки.
– Он идет, – коротко сказал он.
Максим кивнул, потом понял, что собеседник его не видит и сказал:
– Да, я выхожу.
Родители его уже легли спать, так что покинуть квартиру оказалось делом не сложным.
Замирая от собственной храбрости, Максим поспешил вниз. На полпути к земной тверди ему пришло в голову, что консьержка неминуемо его запомнит (а она запомнит точно, потому что люто ненавидит детей) и Крохин поспешил обратно, после чего с некоторым колебанием перебрался по крыше. Небо было совсем близко и холодные звезды роняли вниз колкие снежинки – точные свои копии.
Петька ждал его у соседнего дома – тепло экипированный и полный нетерпения. На вопрос Максима он нетерпеливо махнул рукой вглубь двора.
Там, в конце широкой полосы образуемой домами близнецами тесной группой ютились старые бревенчатые хижины – медленно гниющие останки сгинувшей ныне деревенской жизни.
Стояли они тут лет сто, не меньше, и даже сейчас сносить их никто не собирался – район был не из престижных. Цепко держась за стылую землю, покосившиеся эти домики гордо исполняли роль местных трущоб – со всеми полагающимися трущобам атрибутами. Народ здесь жил небогатый и вовсе бедный, свежестиранное белье тянулось от одного дома к другому, везде валялись пустые бутылки и вскрытые консервный банки, и во множестве водились крысы.
Еще здесь должны были бы быть во множестве бродячие ободранные кошки, да отощалые злющие дворовые псы с вечно подведенными животами. Но ни тех, ни других тут не водилось, да и водиться не могло.
Потому что здесь жили Бульдозер со своим хозяином Лапкиным.
Именно в его огороде, напротив его крашенного жизнерадостной синей краской домика с затейливой потрескавшейся резьбой, и возвышалась сейчас фигура Сени Гребешкова. Сеня копал.
Метрах в десяти от него, отойдя от своей уродливой приземистой будки, стоял Бульдозер и смотрел на Сеню. Больше он ничего делать не мог, потому что его не пускала толстенная цепь, возникающая откуда-то из снега. Бульдозер напасть не мог и потому злобно молчал. Картина была отрадная, хотя и попахивала каким-то сюрреализмом. В глазах Бульдозера читалось поистине дзен-буддисткое спокойствие. Как часовая мина с взведенным запалом он считал, что смерть Сени это только дело времени. Гребешков же, понятно, считал иначе.