Дезертир

Степанов Алексей

4

Никита потянулся, хрустнув суставами, и почувствовал, что камуфляж заметно отсырел. Почти стемнело. Он затоптал окурок, закинул на плечо косу и пошел к сержантам. Алиханов уже спал, Хвостенко напевал что-то, прутиком переворачивая в костре картошку.

–  Тебе кого, чума?
– На Никиту обратил внимание

только Толоконников.
– Грибочки чернобыльские пришел у дедов тыздить?

–  Темно. Косить больше нельзя, не видно ничего.

–  Ну и иди тогда

в жопу. В казарме скажи, что мы остались план перевыполнять… И это, косы чтобы в каптерку поставил, понял?

–  Так точно.

–  Завтра… - вдруг отвлекся от костра Хвостенко.
– Завтра надо его к хохлам послать.

Да ты сам хохол!
– заржал пьяный Толоконников.

–  Разговорчики, товарищ сержант! Самогон у них хороший, а этот - говно, только Али срубает. Слышь, Нефедов? Утром после развода идешь в парк, там выбираешь инструмент какой-нибудь и чапаешь с ним к соседям. Чтобы вечером был тут с дозой. И не меньше трех литров, ты понял? У дедушки день рождения.

–  Да ты что?!
– восхитился Толоконников.
– А меня приглашаешь? А бабы будут?

–  Баб ты приведешь, с Зоны. Для себя и Али. А потом… Ты чего стоишь-то, боец, не ясно что-то?

–  Я… - Никита почесал в затылке, едва не раскроив руку о косу.
– Ваня, в парке мне ведь не дадут ничего.

–  А у тебя там другая, Удунов-чмо. Вот пусть он тебя как друга выручит, - усмехнулся Хвостенко.
– Меня чужие проблемы не волнуют, понимаешь? Дедушке надо самогона. Дедушка сказал тебе, где железок взять на обмен. Не сможешь - ну забашляй

налом хохлам или еще как.

–  Жопу подставь!
– снова заржал Толоконников.
– Там есть такой Кравец, большой, типа, спец!

–  Слушаюсь.

Никита собрал косы и побрел к казарме. Час от часу не легче. Даже если удастся увести из парка у взвода тех-поддержки инструмент - а кто взял, узнают, да сам же Хвостенко и сдаст, даже если Никита благополучно доберется до соседей - а украинский спецбатальон за болотцем, по которому частенько постреливают со второй линии, - все равно украинцы ничего не дадут. Просто заберут инструмент и пнут на дорожку, вот и все. Если бы Хвостенко сам пришел другое дело, договорились бы. А посылать Никиту бесполезно, хохлы знают, что он в своем батальоне чмошит.

–  Блин!
– Никита почувствовал, как в душе у него закипает что-то нехорошее, опасное.
– Блин! Блин!

Он решил никуда не идти. Скажет: забыл, заспал. Может, Хвостенко и сам не вспомнит. А бить будут все равно - не за самогон, так за покос. Зато в парке не придется отдуваться, там за кражу инструмента действительно могут на четыре кости поставить. Кравец этот… Кравец, контрактник, вообще зверь, был несколько раз у них, в гости приезжал. Животное, тварь дебильная. У соседей уже двое повесились по его милости.

На Никитунакатило. Он выронил косы, сел на корточки, обхватив голову, и завыл. Так дальше нельзя, нельзя… Деды собираются на дембель, от этого совсем на службу положили, дурнее становятся день ото дня. И загонят однажды на то болотце, что Никита сделает? Сами-то ездят через вторую линию, а его загонят, и тогда

придется узнать, кто там так громко чавкает и чем. Добро еще, если автомат позволят с собой взять. В части бытовала история про малого, которого за какие-то грехи года три назад тогдашние дембеля связали и на болоте ночью оставили. Утром там лежали ноги и верхняя часть туловища, а всю середку будто бритвой выхватили. Сказки? Вряд ли. Востряков исчез уже на памяти Никиты, только берет нашли, а в берете - его рыжую макушку. Пошел Востряков мимо болотца, прямо вдоль первой линии на украинский блокпост сигаретку стрельнуть - пьяный, конечно. Украинцы клялись, что он не появился, а расстояния-то там было - метров триста. Хотя, конечно, могли, даже обязаны были открыть огонь на поражение, но где тогда тело?

–  Зона… - прошипел Никита, глядя на запад, где как раз взлетела гроздь осветительных ракет, заработал пулеметчик.
– Зона. Тут зона, там Зона. Суки. Сколько же я еще выдержу?

Месяц назад неподалеку, в таком же спецбатальоне деды развели полный беспредел, и тогда двое зачмыренных ночью вернулись с блокпоста и устроили пальбу в казарме. Часовые их положили, конечно, но около двух десятков они успели кого убить, кого подранить. Это Хвостенко рассказывал, вернувшись из штаба полка, еще головой качал: «Полный абзац там устроили, идиоты, все в крови». Да понимал ли он, дурак, как

близко подошел к своему пределу Никита Нефедов, которого сержант спьяну послал за самогоном к соседям?

Никита опять перекурил, немного успокоился. До утра все в порядке. Закинуть косы в каптерку, раздеться, умыться и спать, в казарме очереди с блокпостов почти не слышны. Только бы там не пили, а то и ночь выйдет не в ночь, поднимут и заставят какие-нибудь стихи читать.

Но в казарме было тихо, все окна темные. На ступеньках негромко переговаривались о чем-то часовые.

–  Нефедов идет!
– заранее сообщил им Никита.

–  Передвижение в темное время суток по территории спецбатальона категорически запрещено, караул имеет право на стрельбу без предупреждения, - пробормотал один из часовых, щелкая затвором. Отлетел в сторону и запрыгал по бетонным ступеням прежде досланный патрон.
– Молись, сука.

–  Да хорош, а то еще обоссытся… - Его товарищ отодвинулся.
– Иди, Нефедов, отдыхай. Если дадут.

–  А что такое?
– спросил Никита, осторожно протискиваясь между часовыми с охапкой кос в руках.

–  Да в парке сегодня большие разборки кипели… - Часовой кивнул на территорию «техподдержки», огороженную забором.
– Этот, молодой, что-то вытворил. Выстрелил в кого-то, что ли. Или хотел… Нам не слышно было.

–  А я тут при чем?

–  Да приходили, спрашивали тебя… Ну иди в роту, не толкись тут с косами.

Недоумевая, Никита разыскал спавшего в уголке дневального, который открыл каптерку. Избавившись от инструмента, Нефедов тихо разделся в темноте, в трусах отправился в умывальник. Через приоткрытое светомаскировкой окно Никита услышал, как от парка к казарме шагают несколько человек, о чем-то возбужденно переговариваясь.