Диалоги
Шрифт:
Так и мы, не зная ничего о добродетели -- ни что она такое, ни какова она,-будем исследовать, можно ли ей выучиться или нет, исходя из некоей предпосылки и говоря вот так: "Если добродетель -- это одна из тех вещей, которые относятся к душе, можно ли ей выучиться или нет? Прежде всего, если добродетель -- это не знание, а что-то иное, можно ли ей научиться или, как мы сейчас сказали, ее припомнить? Ведь для нас теперь нет разницы в том, каким словом пользоваться. А если ей можно все-таки выучиться? Или ясно, что человек, обучаясь, приобретает только знания?"
Менон. По-моему, ясно. Сократ. Но если все-таки добродетель -- это некое знание?
Менон. Конечно. Сократ. Ну в этом мы легко разобрались: если она -- знание, то ей можно выучиться, а если что-нибудь другое, то нет. Менон. Конечно.
Сократ. Теперь, видимо, нам и надо исследовать, что такое добродетель -- знание или нечто иное.
Менон. По-моему, разобравшись в одном, надо исследовать и это. Сократ. Так что же, разве, по нашим словам, добродетель не благо? Разве не остается в силе наша предпосылка, что она -- благо? Менон. Остается, конечно.
Сократ. Значит, если есть какое-либо благо, непричастное к знанию, то, может быть, и добродетель не есть какое-то знание; если же нет такого блага, которое не охватывалось бы знанием, то мы, предположив, что добродетель -- это некое знание, сделаем верное предположение.
Менон. Так оно и есть. Сократ. А разве не добродетель делает нас хорошими людьми? Менон. Добродетель, конечно.
Сократ. А хорошие люди приносят пользу, потому что всякое благо полезно, не так ли?
Менон. Так. Сократ. И добродетель тоже полезна?
Менон. Из того, что мы говорили, выходит, что так. Сократ. Рассмотрим по отдельности то, что нам полезно. Например, здоровье, сила, красота и богатство -- все это и тому подобное мы называем полезным, не так ли? Менон. Так.
Сократ. Но о том же самом мы говорим, что оно порой и вредит. Или это не так, по-твоему? Менон. Нет, именно так.
Сократ. Теперь посмотри, что управляет всеми этими свойствами, когда они приносят нам пользу, и что, когда они приносят вред? Разве правильное применение не делает их полезными, а неправильное -- вредными? Менон. Конечно.
Сократ. А теперь рассмотрим и то, что относится к нашей душе. Называешь ли ты что-нибудь рассудительностью, справедливостью, мужеством, понятливостью, памятливостью, щедростью и так далее? Менон. Называю. Сократ. Посмотри, что из этого, по-твоему, представляет собою не знание, а нечто другое, и не все ли это иногда приносит пользу, а иногда вред. Вот, например, мужество, когда оно не имеет ничего общего с разумом, а подобно простой дерзости: разве человек, если он дерзок бессмысленно, не несет ущерба, а если отважен с умом, не получает пользы?
Менон. Именно так. Сократ. А разве не то же самое с рассудительностью и с понятливостью? С умом и образование, и воспитание приносят пользу, а без ума -- вред. Менон. Да, несомненно.
Сократ. Одним словом, разве не все, к чему стремится душа и что она претерпевает, оканчивается счастливо, если ею управляет разум, и несчастливо -если безрассудство?
Менон. Да, как видно. Сократ. Так вот, если добродетель -- это нечто обитающее в душе и если к тому же она не может не быть полезной, значит, она и есть разум, ведь все, что касается души, само по себе не полезно и не вредно, но становится вредным или полезным благодаря разуму или по безрассудству. В согласии с этим рассуждением добродетель, коль скоро она полезна, и есть не что иное, как разум. Менон. Мне тоже так кажется.
Сократ. Ну а то, о чем мы сейчас говорили, богатство и все прочее, что иногда
Менон. Это верно. Сократ. Но ведь правильно управляет всем этим разумная душа, а неправильно -неразумная?
Менон. Так оно и есть. Сократ. Значит, можно сказать вообще, что в человеке все зависит от души, а в самой душе -- от разума, если только душа хочет быть благою. Из сказанного нами выходит, что разум полезен; но ведь мы говорили, что и добродетель полезна? Менон. Конечно.
Сократ. Значит, мы утверждаем, что разум -- это добродетель -- либо вся, либо часть ее?
Менон. По-моему, Сократ, ты очень верно говоришь. Сократ. Если все это так, то люди, верно, добродетельны не от природы? Менон. Видимо, нет.
Сократ. А ведь могло бы быть и так: если бы люди рождались хорошими, то были бы у нас знатоки, которые умели бы распознавать юношей с хорошим характером, а мы по их указанию отбирали бы таких и хранили как сокровище под печатью в Акрополе, оберегая пуще золота, чтобы их никто не испортил, потому что, войдя в возраст, они стали бы очень полезны для государства.
Менон. Так оно и было бы наверняка, Сократ. Сократ. Но если хорошие люди становятся хорошими не от природы, значит, они достигают этого путем обучения?
Менон. По-моему, иначе и быть не может. Ведь из нашей предпосылки, Сократ, ясно, что если добродетель -- это знание, то ей можно выучиться. Сократ. Может быть, клянусь Зевсом. Ну а вдруг наша предпосылка была неверна? Менон. Но ведь только недавно нам казалось, что мы говорили правильно! Сократ. А нужно, чтобы не только недавно казалось, что говорили мы правильно, но и теперь и впредь, если сказанное должно сохранять свою силу. Менон. Как же так? Почему ты недоволен и сомневаешься в том, что добродетель -это знание?
Сократ. Сейчас скажу тебе, Менон. Мы правильно говорили, что если добродетель -знание, то ей можно выучиться -- от этого я не отрекаюсь. Но посмотри сам, не должен ли я сомневаться в том, что она -- знание. Скажи-ка мне вот что: если какой-нибудь вещи -- любой, не только добродетели -- можно выучиться, то не должны ли тогда быть учители и ученики?
Менон. Должны, конечно. Сократ. И наоборот, если мы предположим, что нет ни учителей, ни учеников, то не будет ли верным заключение, что этой вещи выучиться нельзя? Менон. Это-то верно. Но разве нет, по-твоему, учителей добродетели? Сократ. Я много раз искал учителей добродетели, но не мог найти, что бы ни предпринимал. Однако я все ищу, и вместе со многими, особенно с теми, кто мне кажется особенно опытным в таком деле. Вот и сейчас, Менон, очень кстати подсел к нам Анит -- мы и его заставим искать вместе с нами, и правильно сделаем: ведь Анит прежде всего сын Антемиона, человека мудрого и богатого, который разбогател не случайно и не благодаря чьему-нибудь подарку, как фиванец Исмений, получивший недавно Поликратовы сокровища, но благодаря собственной мудрости и усердию; к тому же он не какой-нибудь чванный, спесивый и докучливый гражданин, но муж скромный и благовоспитанный. И Анита он хорошо вырастил и воспитал, как считает большинство афинян, выбирающих его на самые высокие должности. Вот с такими людьми и надо исследовать, существуют ли учители добродетели или нет и какие они.