Дикарь
Шрифт:
— Господин Дикарь, — Такхвар не сделал и шагу, и когда один из парней, за ним стоявших, что-то сказал тихо, лишь покачал головой. — Поверьте, вас встретят достойно. Воду греют. Печи разжигают. Женщины пекут лепешки и не только их.
Рот наполнился слюной.
Лепешки.
Хлеб.
Да Миха вечность хлеба не ел! Вспомнилась вдруг черная горбушка, с ноздреватой сладковатой мякотью. Крупная соль. Кефирчик. В животе протяжно заурчало. Живот мог, конечно, и гадюк потерпеть. Но от хлеба точно не отказался бы.
— Клянусь,
И вновь повеяло, словно холодком по хребту.
— Идем, — решился Миха. — Держись рядом. И много не пей.
— Чего?
— Того, что не вода, — Миха поднял барона за шкирку и слегка отряхнул, заметивши походя, что величия мальцу явно не достает. Да и рожа с одной стороны опухла.
Аллергия на крапиву?
Ица сам скатился с дерева и привычно пристроился за Михой.
И правильно. Если все-таки засада, то уходить придется быстро. Миха вздохнул и решился.
— Рожу сделай баронскую, — велел он Джеру, подтолкнув того в спину.
— Это как?
— Как-нибудь. Мне откудова знать-то? Это ты у нас барон. Грудь вперед. И понаглее, понаглее…
— Наглость свойственна дикарям, — не упустил случая Джер и, оступившись, едва не нырнул в очередные кусты. Миха удержал.
— Рожу… побаронистей.
В общем, получилось у него или нет, сказать сложно, но староста при виде Джера склонился еще ниже, а вот сыновьям его почтительности явно недоставало. Во всяком случае во взглядах, которыми они обменялись, Миха увидел лишь недоумение.
И раздражение.
Мол, вот этот оборванец — и есть барон?
— Приветствую господина барона в его владениях, — продолжил староста, разгибаясь, но как-то не до конца, что ли. — И готов принести клятву также, как клялся вашему отцу.
Клятва — это хорошо.
И принесли её вот прямо на опушке. Оно, может, торжественности недоставало, зато надежнее как-то. Спокойнее. Клялся сперва староста, причем не просто так, а кровью своей и семенем, сиречь за всех. Но потом и старший из сыновей, который тоже, надо полагать, в старосты метил, клятву повторил. И вновь показалось, будто каждое слово он из себя выдавливает.
А уж глядит и вовсе без верноподданического восторга.
Совсем без восторга.
И читается во взгляде этакое несогласие с жизненной такой несправедливостью, прямо-таки пролетарское возмущение: почему одним баронами быть, а другим спины перед этими самыми баронами, которых соплей перешибить недолго, гнуть.
— Рядом держись, — велел Миха мальчишке, прикидывая, что делать, если клятва окажется недостаточно крепкой.
Тот кивнул.
Ица и вовсе вцепился в грязный рукав.
В деревне пахло деревней. Сеном. Навозом. Скотиной. Теснились домишки, один другого меньше. Толкались
Хата старосты отличалась от прочих немалыми размерами, высотой — соломенная крыша её возвышалась над прочими — и аккуратностью. Здесь даже почти и не пахло.
Скотиной.
А вот запах человеческого пота, застоялый, ядреный, шибал в нос. Миха даже почесал его, а барон и вовсе чихнул. Чем заслужил еще пару раздраженных взглядов.
— Жена моя, — представил староста женщину неопределенного возраста. — И дочки.
Невестки.
Внуки и внучки. Своячница, что сидела на лавке, приоткрывши рот то ли от восторга, то ли от удивления. В руке она сжимала тыквенные семечки, которые мелюзга, устровишаяся подле, ловко вытаскивала из руки.
Миха смотрел.
На женщин в одинаковых нарядах из жесткого серого сукна. На мужчин. Детей. На дом сам. На длинный стол, который стремительно заполнялся снедью. На лавки, что сдвигались к столу.
На высокое кресло, торжественно застланное медвежьей шкурой.
— Стар добыл, — похвастал староста. — Средненький мой. Справный. Крепкий. И стреляет метко. Думал, в дружину послать, а он жениться решил.
Миха не совсем улавливал связь, но кивнул. Мало ли, вдруг да в дружину только холостых и берут. Стар оскалился. Жена его, тень средь теней, которую и различить-то можно было лишь по цвету платка, держалась прочих женщин. И смотрела в пол.
Сели.
Барона во главе стола, на шкуру, отчего Стар отчетливо заскрипел зубами. Как бы драться не полез. Оно, конечно, Миха справится, но впечатление от встречи точно будет испорчено.
Миху усадили подле, по правую руку барона. По левую устроился Такхвар, а уж после него и хозяин с сыновьями.
Женщинам места за столом не нашлось, как и детям.
Ица же попытался втиснуться между михой и крупным медведееобразным мужиком, за что едва и не поплатился. Миха успел перехватить руку.
— Не надо, — сказал он старосте, стараясь держаться спокойно. — Иди сюда.
Это уже мальчонке, который понял верно и от мужика убрался подальше. Тот заворчал.
— Ишь, зыркает, отродье.
Отродье сделало вид, что не понимает. Пускай.
— Госпоже баронессе отправили гонца, — сказал староста, поднимаясь. В руках он держал резной ковш, наполненный до краев. — Многих лет…
И крик этот подхватили с разной степенью энтузиазма.
Мальчишке тоже поднесли ковшик.
Причем девица в ярком платье, к тому же украшенном вышивкой. На груди её поблескивало ожерелье из монет, на запястьях звенели браслеты. Две косы спускались на грудь, а лоб перехватывала расшитая бисером повязка. В общем, выделялась девица.