Дикарь
Шрифт:
Нет.
Нельзя.
Или она, или Миха. Сознание смывается волной ужаса, и Дикарь вновь кричит, а Миха… Миха смотрит, как уходит жизнь. Это тоже красиво.
И еще немного жаль.
Боль, его пронизывающая, становится невыносимой, и он кричит. Его крик мешается с хрипом женщины, которая тоже обречена.
На плечи наваливаются.
Кто-то.
Извне.
Тянут. Бесполезно. Миха держится. И держит.
Сознание окончательно рассыпается, не способное вынести такой боли. И пускай.
Нельзя убивать женщин.
А шея под пальцами хрустит.
Нельзя убивать женщин, которых ты любишь.
Тело в руках окончательно обмякает, но Миха все еще держит, не способный разомкнуть пальцы. Уже мертвый, ибо тот, кто убил свое сердце, не должен жить. И потому удар по голове заставляет его покачнуться.
Почти очнуться.
Заплакать.
И упасть.
Сознание все-таки уходит. Далеко. Наверное, даже в бездну. И Миха почти счастлив. В конце концов, Бездна — это даже неплохо.
— Он её убил! — этот крик доносится извне, из мира, что удержался на краю. Пускай. Он ничего не знает. — Он её убил!
— Твоя сестра сама виновата.
Барон.
Какой из мальчишки барон? Сожрут ведь. Не одни, так другие. Мир жесток, и его даже жаль. Немного. Но жалости недостаточно, чтобы остановить падение.
— Он не должен был. Он не должен…
Маг.
Ульграх.
Точно. Он помог Михе сбежать. Там, давно. Он дал одежду. И шанс, за который стоило бы отплатить. Больше Миха не испытывает к магу ненависти. Она совсем-совсем ушла. Даже наоборот. Им нашлось бы, о чем поговорить. Об этом на всю голову двинутом мире, о котором маг всяко сумел бы рассказать.
А теперь вот Миха падает.
В Бездну.
А маг остался там, с бароном и Ицей. Хорошо. Мальчишка толковый. Позаботится.
— Да хватит уже, от того, что ты её трясешь, она живее не станет. А точно умерла? Я слышал, что магов убить нелегко.
— Хватит! — резкий окрик и жесткий. — Он сломал ей шею. И… ты прав, мальчик. Она сама виновата.
Голос менялся. И говоривший споткнулся на последнем слове, а потом застонал тихо так. И начал падать.
— А с этим-то что? — удивился барон.
И коснулся Михи.
Странно. Даже в падении Миха чувствовал его. Их связывала тонкая нить клятвы. Хорошо это? Плохо? Нить слишком хрупкая с виду, такая падения не остановит, но как бы мальчишку следом не утащила. Бездна большая, в ней всем хватит места.
Надо сосредоточиться.
На чем?
— Не знаю, господин барон, но думаю, это как-то связано со смертью девицы, — Такхвар, как обычно, вовремя. Вот уж кто сумеет выжить. — Возможно, ваша… невеста сумеет помочь?
Запнулся.
Но произнес.
— Ица? — вопрос. И ответом жар, которым полыхнула бездна.
— Маги.
Ица говорит коротко, но Миха связан и с ней. Нитей становится больше. Мир его не отпускает? Нет, тогда бы Миха не падал. А он летит.
— Там сила. Заперта. Опасно. Но хватит.
— Эй вы! Скорее! — крик барона тает в бездне. — Берите их. Несите… куда она скажет несите!
И вправду, летит.
Падение и полет, они только на первый взгляд схожи.
Мелькает перед лицом грозное лицо темнокожей старухи, чьи пальцы порхают над барабанами. И вот уже не старуха. Она сбрасывает годы, как шелуху, меняясь столь стремительно, что это само по себе пугает. И вот уже на Миху строго серьезно смотрит девушка.
Девочка.
Она едва ли старше Ицы и темную кожу её украшает роспись шрамов. Волосы заплетены в косицы, а те обмазаны синей и белой глиной.
Девочка прижимает палец к губам и качает головой, как показалось, укоризненно.
— Это мозг умирает, — сказал ей Миха. — Вот и подсовывает всякое. С мозгом такое случается. До крайности нестабильная структура.
— Сам ты структура, — отвечает девочка, а потом щелкает по голове. И от щелчка её голова раскалывается. Изнутри. И боль возвращается, словно никуда не уходила. Эта боль корежит тело. Эта боль выдергивает из бездны. Она держит вернее всех нитей, и Миха хрипит, рвется, не способный вырваться.
Дикарь давно уже сдался.
Дикари не борются с непреодолимыми обстоятельствами. Это задача глупых цивилизованных людей. А Миха такой?
Кто он?
Миха!
Он… Миха!
Михаил Андреевич Кошечкин. Студент третьего курса факультета биологии БГУ.
И он будет жить!
Будет, мать его, жить! Он должен, ведь иначе какой смысл? И боль только придает силы. Он, Миха, всегда отличался нелогичностью и упрямством. Ими и спасется.
И трещит сеть, опутывавшая Миху.
Возвращая способность дышать. И кричать. Только криком он сразу захлебывается. Но его слышат.
— Живой… — кто-то подхватывает, и само прикосновение это пробуждает новую волну боли. Собственная кожа ощущается раскаленной, и Миха с трудом сдерживает стон. — Пей.
Он пьет.
Захлебывается кашлем. И снова пьет. Он чувствует и воду, которая стекает по губам на шею и грудь, жесткий матрац. Собственное тело, которое кажется неимоверно тяжелым и больным.
Холодную ладонь на лбу.
И эта ладонь не позволяет снова провалиться в небытие.
А над Михой склоняется женщина. Та самая женщина, которую он убил.
— Не пытайся сопротивляться, — говорит она своим невозможно хриплым голосом. — Иначе я не сдержусь и все-таки тебя добью.
Наверное, это правильно.