Дикобраз

Барнс Джулиан Патрик

Вера знала, что хороша. Она была довольна своим скуластым лицом, широко расставленными карими глазами, ей нравились ее ноги, и она знала, что яркие цвета, которые она носит, ей идут. Но проходя по площади Святого Василия – а она это делала ежедневно в десять утра, – она чувствовала, что каким-то таинственным образом превращается в старую каргу. И это длилось вот уже несколько месяцев. Из доброй сотни мужчин, постоянно толпившихся около западных ворот сквера, ни один не смотрел на нее! А если и случалось кому-то взглянуть, он тут же отводил глаза, не задерживаясь на ее стройных ногах, не улыбаясь вслед развевающемуся вокруг ее шеи шарфу.

До Перемен всякое сборище людей с числом участников более восьми требовало обязательной регистрации. А процедура регистрации могла быть очень строгой, вплоть до того, что люди в кожаных пальто записывали фамилии и адреса.

С тех пор как начались Перемены, это зрелище – беспорядочный людской водоворот – стало делом обычным. Прохожие втягивались туда машинально, точно так же, как они присоединялись к очередям в смутной надежде на десяток яиц или полкило моркови. Но в этой толпе возле сквера было что-то странное: она состояла только из мужчин, в основном между восемнадцатью и тридцатью годами, то есть людей того возраста, которые всегда заглядывались на Веру. Эти же ее не замечали, пребывая в состоянии некоего упорядоченного возбуждения; что-то напоминающее пчелиный рой было в том, как их одного за другим втягивало от периферии группы к центру, а потом выбрасывало оттуда несколько минут спустя. Некоторые, очевидно получившие то, чего добивались, быстро уходили через западные ворота сквера, остальные продолжали бесцельно маяться, сновать туда-сюда.

Порнография – первое объяснение, пришедшее Вере на ум. Кому не попадались на глаза кучки мужчин, возбужденно толкущихся вокруг перевернутого пивного ящика, на котором лежит тускло пропечатанный журнальчик. А иногда на таком прилавке стояла бутылка какой-нибудь заграничной выпивки и несколько стаканчиков; бутыль обычно извлекалась из мусорного бачка какой-нибудь из туристических гостиниц и заливалась заново ядовитым пойлом домашнего производства. А еще это может быть черный рынок. Возможно, те счастливцы, что так быстро уходили через западные ворота, отправлялись за контрабандой. Впрочем, возможно, это была какая-нибудь религиозная церемония, или сборище партии монархистов, или астрологов, или нумерологов; может, это были игроки в азартные игры, а то и члены секты Муна. Во всяком случае, такие суматошные, возбужденные кучки людей редко бывают связаны с новыми демократическими структурами, с проблемами загрязнения окружающей среды или земельной реформой. От таких людишек всегда отдает чем-то запрещенным, эскапистским, в лучшем случае хамским стремлением что-то урвать. И они на нее не обращали внимания.

Бабушка Стефана отказалась смотреть телерепортажи о процессе, и студенты поначалу немного стеснялись ее. Она сидела в нескольких метрах от них на кухне под маленькой, заключенной в рамку фотографией Ленина, которую никто не осмелился бы предложить ей снять со стены. Бабушка была приземистой, шарообразной старушкой с запавшим беззубым ртом. Впечатление шарообразности еще усиливалось благодаря круглой вязаной шапочке, которую она не снимала даже дома. Разговаривала она мало, считая, что по нынешним временам на большинство вопросов и не требуется ответов. Кивнет бабушка головой, пожмет плечами, протянет гостю тарелку, иногда улыбнется – этим вполне можно обойтись. Особенно если имеешь дело с компанией Стефана. Уж больно много они болтают: усядутся у телевизора и несут что ни попадя, тараторят, галдят наперебой, ни на чем не могут сосредоточиться, ну чисто птенцы в гнезде. И мозги у них птичьи.

Девушка была с ней вежлива, уважительна, но остальные… Особенно этот, как бишь его… Атанас. Вот и он уж явился, просунул в дверь свой клюв и уставился круглыми птичьими глазками на портрет на стене.

– Привет, бабуля! Это кто, ваш первый муж?

Неужели же на это нужно отвечать? А он кричит:

– Эй, Димитр! Ты видел фотографию бабулиного дружка?

Вот и второй птенец пролез на кухню и всматривается в фотографию, будто не узнает.

– Что-то он какой-то кислый, бабуля.

– Да и староват для вас.

– Я бы его убрал, бабуля. Очень уж он плохо выглядит.

На все это, конечно, не надо отвечать.

Как раз накануне вечером она накинула шарф на свою шапочку, сняла картинку со стены и, никому ни слова не сказав, вышла из дому. Она доехала трамваем до площади Антифашистской Борьбы: она по-прежнему так называла эту площадь, какое бы название ни выкрикивали эти нахалы водители автобусов. Купила у какого-то крестьянина три алых гвоздики, тот заломил было с нее втридорога, прикинув, что раз она идет на митинг, то, наверное, коммунистка и, стало быть, виновата во всех его бедах. Но бабушка Стефана с необычным для нее красноречием так пристыдила торговца, что цена сползла до нормальной.

И вот она стоит среди нескольких сотен несгибаемых, а вокруг прохаживаются крепкие парни – они явно не члены Партии. Как долго протянется это, прежде чем Партия снова окажется под запретом и вынуждена будет вновь уйти в подполье? Прежде чем фашисты снова вынырнут на поверхность и бравые молодчики разыщут на чердаках выцветшие зеленые рубашки своих дедов-железногвардейцев? Она видела впереди неизбежный возврат эксплуатации трудового люда, безработицу и инфляцию, которые, конечно, будут использованы как средство политического давления. Но она видела и тот далекий миг, когда люди пробудятся, расправят плечи и революция снова начнет свой славный путь. Бабушка Стефана ни минуты не сомневалась в том, что эти дни придут, но она знала, что ей до них не дожить.

Только в конце недели Петр Солинский нашел время заглянуть в досье, оставленное ему шефом Народных сил безопасности. АННА ПЕТКАНОВА, 1937–1972. Любопытно, он так часто видел эти даты, что помнит их наизусть. Имя и даты – на почтовых марках, на мемориальных досках, концертных программках, на статуе перед Дворцом культуры, носящим теперь ее имя. Единственный ребенок президента Стойо Петканова. Путеводная звезда юного поколения. Министр культуры. Фотографии Анны Петкановой: пионерка с ямочками на щеках, в алом берете; припавшая к микроскопу студентка-химик, с внимательным и серьезным лицом; чуть располневшая Анна, посланец работников культуры, получает цветы на аэродроме, возвращаясь из заграничных поездок. Вдохновляющий пример для всех женщин страны. Воплощение духа социализма и коммунистического будущего, их олицетворение. Молодой министр рассматривает проекты Дворца культуры (того самого, что носит теперь ее имя), министр, порядком уже раздобревшая, принимает цветы от ансамбля народных танцев; сидя в президентской ложе, внимательно слушает симфонический концерт. И вот вконец разжиревшая Анна, министр – сигарета в зубах, – хмуро внимает выступлениям в Союзе писателей. Анна Петканова, непомерно толстая, так и не вышедшая замуж, любительница сигарет и застолий, умерла в тридцать пять лет. Общенародный траур. Крупнейшие кардиологи страны не спасли ее, несмотря на самые современные средства. Ее старик отец под снегопадом, с обнаженной головой стоит по стойке «смирно», пока возле крематория развеивают по ветру ее прах. И табличка на стене повторяет имя и даты: АННА ПЕТКАНОВА, 1937–1972.

Ну что ж, думал Солинский, проглядывая отчет Ганина, вполне обычное дело. И нет ничего удивительного в том, что Отдел внутренней безопасности вел досье на президентскую дочку, а некий вполне высокопоставленный сотрудник Министерства культуры поставлял для этого досье материалы, что отношения министра с тем гимнастом, серебряным медалистом Балканских игр, тоже находились под пристальным наблюдением. Гимнаст, вспомнилось Солинскому, через несколько недель после смерти Анны жутко напился на каком-то банкете, и вскоре после этого ему позволено было эмигрировать: так это называлось на официальном языке, в действительности же гимнаста растолкали на рассвете и отвезли к самолету, не позволив даже переодеться.

Стойо Петканов объявил по всей стране недельный траур. Отец и дочь были очень близки. После того как Анну назначили министром, она все чаще появлялась рядом с отцом, заменяя свою больную мать, явно предпочитавшую подолгу жить в одной из загородных резиденций. Пошли слухи, что Петканов готовит дочь себе в преемники. А еще говорили, что президентова дочка оттого так располнела, что за границей пристрастилась к американским гамбургерам; поскольку она не сумела научить искусству их изготовления президентских поваров, ей доставляли замороженные гамбургеры самолетом. Гамбургеры оптом в дипломатическом багаже.

Все эти слухи более или менее подтверждались в отчете генерал-лейтенанта Ганина с добавлением некоторых подробностей о жене президента. Оказывается, она в преклонных летах тайком посещала церковь в своей родной деревне, а болезнь ее в основном объяснялась неумеренным потреблением водки. Но все это стало уже историей. Анна Петканова (1937–1972) умерла. И ее мать умерла. Стойо Петканову предъявлен судом целый ряд обвинений, но богомольная жена-алкоголичка в их число не входит. А гимнаст?

Насколько мог вспомнить Солинский, тот жил некоторое время в Париже, не особенно там преуспел и перебрался тренером спортклуба в какой-то американский город на Среднем Западе. Говорили, что как-то ночью он, пьяный вдребезги, шагнул под колеса грузовика и погиб. А может быть, это случилось с кем-то другим?