Дикобраз
Шрифт:
Все решения были с изъяном, но хуже всего было просто ничего не делать и затягивать время. Решать надо было быстро. Специальный парламентский комитет создал Специальную следственную службу, учитывая, что, поскольку в данном случае расследование должно быть проведено с особой тщательностью и скрупулезностью, процесс против Стойо Петканова должен быть подготовлен к началу января. Причем особо подчеркивалась необходимость точного соблюдения всех процессуальных норм. И полетели дни, заполненные подготовкой материалов обвинительного акта, достаточно серьезных для того, чтобы убедить суд в необходимости наказания преступника. Специальной следственной службе было
Вскоре Специальная служба обнаружила, что добыть неопровержимые доказательства нарушения социалистической законности не так-то просто. Письменных свидетельств было мало; те, что были записаны, успели по большей части уничтожить, а те, кто их уничтожал, страдали явным выпадением памяти. Особая сложность заключалась в характере только что рухнувшего государственного строя. Статья первая новой конституции 1971 года провозглашала руководящую роль Партии. С этого момента Партия и Государство слились в одно, и четкое разграничение между политической организацией и законодательной системой перестало существовать: все, что признавалось политически необходимым, по определению становилось законным.
В конце концов подгоняемая со всех сторон Специальная служба рекомендовала включить в обвинительный акт три позиции. Первая – мошенничество с документами, где фигурировали расписки в получении незаконных гонораров за статьи и выступления президента. Вторая – злоупотребление властью в качестве должностного лица; под это определение подпадало множество привилегий, полученных и дарованных президентом; обвинение это прекрасно демонстрировало разгул коррупции при коммунистической системе. Третья – недобросовестное управление. Здесь имелась в виду незаконно завышенная пенсия, назначенная бывшему председателю Комитета по защите окружающей среды. Насчет этого пункта у Специальной службы возникли некоторые сомнения: слишком уж незначительной фигурой был этот тяжелобольной старик. Но было ясно, что двух обвинительных статей явно недостаточно для такого исторического документа. Специальная служба ввиду исключительности обсуждаемого дела рекомендовала прокуратуре также использовать добытые в ходе процесса сведения для предъявления новых обвинений. Несмотря на обилие критических замечаний, проект Специальной службы был одобрен.
Поскольку Стойо Петканов отказался от сотрудничества с государственными адвокатами Милановой и Златаровой, было решено, что обычные профессиональные взаимоотношения между обвинением и защитой переносятся непосредственно на подсудимого. В связи с этим в перерывах между заседаниями Петр Солинский отправился на шестой этаж Министерства юстиции (бывшее здание Госбезопасности) с документами, на знакомство с которыми защита имела право. Бывший президент во время этих встреч держался более спокойно, хотя и не становился любезнее.
Каждое утро дежурный милиционер клал на стол Петканову стопкой свежие номера пяти газет. Каждое утро Петканов извлекал оттуда «Правду», орган Социалистической (бывшей Коммунистической) партии, оставляя в неприкосновенности «Страну», «Народ», «Свободу» и «Новое время».
– Что говорит дьявол, вам, значит, неинтересно? – спросил однажды Солинский, увидев Петканова, склонившегося над партийным евангелием.
– Дьявол?
– Наша свободная пресса.
– Свободная, свободная.
– Вы же сейчас не в зале суда. Зрителей нет.
Милиционер в дверях был глух и нем.
– Свобода! – чуть ли не выкрикнул Петканов. – Свобода – это подчинение воле большинства.
Солинский ответил не сразу. Много раз он слышал эту песню, она ему уже в печенки въелась. Наконец он негромко спросил:
– Вы в самом деле в это верите?
– То, что называете свободой вы, не что иное, как привилегии социальной элиты.
– Вроде спецмагазинов для членов партии? Это согласовывалось с волей большинства?
Петканов сбросил со стола газеты.
– Ваши журналисты шлюхи. Я предпочитаю своих собственных шлюх.
Дискуссия не очень-то получалась, и все же Генеральный прокурор подумал, что некоторая польза в ней была. Ему ведь надо было изучить противника, почувствовать его, научиться предвидеть его непредвиденные выпады. Как ни в чем не бывало он продолжал поучающим, резонерским тоном:
– Здесь газеты разного уровня. Может быть, вы прочтете, что пишет о вашем процессе «Новое время»? У них вовсе не банальный взгляд.
– Да мне лучше сунуть голову в бочку с дерьмом, чем мучить себя таким чтением.
– Вы, стало быть, никак не хотите понять нас?
– Эх, Солинский, знал бы ты, как мне осточертела эта дискуссия. Все это мы обдумали уже давным-давно и нашли верное решение. Даже твой отец повертел хвостом пару месяцев и согласился с нами. Кстати, ты ему передал мой привет?
– Термин «независимая пресса» для вас, значит, пустой звук?
Петканов вздохнул патетически, словно Генеральный прокурор вздумал втолковывать ему теорию о вращении Солнца вокруг Земли.
– Пойми, все борются друг с другом. Все газеты принадлежат каким-нибудь партиям, защищают чьи-то интересы. Либо капиталистов, либо народа. Удивляюсь, как вы этого не видите.
– Но есть газеты, принадлежащие тем самым журналистам, которые там работают.
– Значит, они принадлежат худшей из партий – партии личного интереса. Чистейшее выражение буржуазного индивидуализма.
– Но есть ведь и такие журналисты, которые, как вам ни покажется странным, способны изменить свои взгляды. Независимо ни от кого они делают собственные выводы, потом проверяют их и перепроверяют и в результате приходят к иным взглядам.
– Иными словами, ненадежные шлюхи, – сказал Петканов. – Шлюхи-психопатки.
Никто не сомневался в том, что произошла революция; однако это слово не произносилось вслух даже с эпитетами «бархатная» или «мягкая». Этот народ, обладая развитым чувством истории, терпеть не мог пышных терминов. Большие ожидания последних лет не желали проявиться в громких словах. Так, вместо «Революция» употреблялось слово «Перемены», и историю теперь делили на три безобидных периода: «до Перемен», «во время Перемен» и «после Перемен». Вспомните, в истории, куда ни загляни, сразу начинается: реформация и контрреформация, революция и контрреволюция, фашизм и антифашизм, коммунизм и антикоммунизм. Все великие движения, словно в соответствии с каким-то законом физики, вызывают столь же мощное противодействие, но тут люди произносили слово «Перемены», и этот милый эвфемизм позволял чувствовать себя намного спокойнее: трудно вообразить себе нечто, называющееся «контрпеременами» или «антипеременами», а потому, возможно, и самого явления удастся избежать.