Дикое поле
Шрифт:
— Горько! — крикнул Бухвостов, подняв чарку с медом.
— Горько! Горько! — поддержали его гости. — Горько! Невеста смущенно закрыла лицо рукавом подвенечного платья, но жених нежно отвел ее руку и жарко поцеловал в губы.
Слуги едва успевали подносить новые блюда и наполнять кубки вином, звенели гусли, глухо рокотали бубны, кто-то из захмелевших гостей уже пустился в пляс, и тут Никита Авдеевич с ужасом увидел, что Любаша сидит одна, Рифата рядом нет. Что за бестолочь, куда он подевался?
Стараясь, чтобы на него никто не обратил внимания, дьяк потихоньку выбрался
Ни в соседней горнице, ни в сенях его не оказалось. Бухвостов равнодушно прошел мимо выставленных напоказ богатых подарков жениху и невесте, спустился во двор. У крыльца мелькнула тень, из сумрака появился верный Антипа. От шута сильно попахивало вином.
— В конюшне, — шепнул он.
Дьяк направился в конюшню. Осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь. При свете фонаря на полу корчился связанный конюх, а Рифат седлал лучшего жеребца, торопливо затягивая подпругу. Никита Авдеевич вошел, подкрался поближе и спросил:
— Куда собрался?
Молодой мурза вздрогнул от неожиданности и отпрыгнул в сторону. В руке его тускло сверкнул нож.
— Уйди, — прохрипел он.
Бухвостов, словно не заметив ножа, взял ведро, перевернул вверх дном и тяжело сел.
— Бежать, что ли, решил? Неужто в Крым?
Рифат молча прижался спиной к стене и тяжело дышал, часто облизывая пересохшие губы.
— Жену с собой возьмешь? — зевнув, поинтересовался дьяк.
— Вместе уедем! — выкрикнул жених и шагнул к Никите Авдеевичу. — Уходи. Она теперь моя, а я все сделал, что ты хотел! Отец меня зовет!
— Отец тебя уму-разуму учит. Куда ты побежишь, да еще с молодой женой? До Крыма тысячи верст! И кому ты там нужен, окромя родителей? Чужие тебе теперь ордынцы, они веры другой. Может, хочешь, чтобы твоего отца хан обвинил в измене, а Любашу забрали в гарем Гирея или Азис-мурзы? Тогда валяй, прикажу ворота открыть, но отпущу тебя одного, а родню свою на поругание не дам!
Рифат отшатнулся, будто его толкнули в грудь, а дьяк поднялся и пошел на него, пристально глядя в глаза и не переставая говорить:
— Иляс-мурза хочет род продлить, передать тебе и детям твоим свои славу и богатство, а ты решил подрубить все под корень и бросить под ноги Гирею? Государь наш милостивый тебе деревеньку пожаловал, я тебе дал жену-красавицу. Кто мне взялся врага в доме сыскать, кому я верил, считая мужчиной, а не сосунком?
Подойдя вплотную к Рифату, Никита Авдеевич внезапно вырвал у него нож и откинул в сторону. Потом размахнулся и дал Рифату крепкий подзатыльник.
— А ну пошел к жене! И дурь из головы выбрось! Ишь, чего удумал, в Крым бежать!
Молодой мурза зло скрипнул зубами, однако разом присмирел. Бочком он обошел дьяка и выскочил из конюшни. Бухвостов вытер пот со лба и облегченно перевел дух — мог ведь и пырнуть, пьяный дурачок! Хмель в голову ударил, вот
Дьяк развязал конюха и велел ему помалкивать. Тот понимающе кивнул и поплелся расседлывать жеребца…
Когда Никита Авдеевич вернулся в дом, молодых уже собирались провожать в сенник, где на тридевяти снопах постелили попоны, а поверх них чистое льняное полотно. По углам брачной постели поставили мед в глиняных кружках, в головах — две горящие свечи и кадь с пшеницей. Дружка жениха взял жареного петуха и обернул в чистую скатерть. Посаженая мать осыпала Любашу и Рифата хмелем и дала отведать петушиного мяса: жениху протянула голову, а невесте — шею, чтобы вертела мужниной головой. Молодые улыбались, будто ничего не произошло. На дворе цокали подковы: один из дружек, по обычаю, всю ночь должен караулить верхом и с обнаженной саблей под окнами сенника, охраняя покой молодых, а пир тем временем будет продолжаться своим чередом.
«Неужто и Любаша собиралась с ним в Крым скакать? — провожая молодых, подумал дьяк. — Да нет, быть того не может! Ничего, обойдется, ночная кукушка всех дневных перекукует! Шалишь, милый, я тебя теперь никуда не выпущу: не для того окрестил и женил, чтобы ты в Крым сбежал. Когда до конца поймешь, что обратная дорога тебе навсегда заказана, не станет у орды злейшего врага, чем ты!»
О том, что он готов выехать в Италию, пан Казимир сообщил Гонсереку только после возвращения Фрола. В одну из ночей казак свел с постоялого двора всех лошадей, чтобы заставить Илью обратиться за помощью к своим пособникам, притаившимся где-то неподалеку от границы. Украденных лошадей Окулов тут же продал барышникам, дабы развязать себе руки. Кажется, все случилось именно так, как задумал Чарновский: стрелец подал условный знак, что затея удалась.
Пока Окулов отсутствовал, пан Марцин то и дело спрашивал у Казимира, закончил тот свои дела или еще нет. И каждый раз в этом вопросе слышался прозрачный намек: я тебя купил со всеми потрохами, а ты все тянешь и тянешь!
И вот, наконец, пана Гонсерека перевезли в его дом и поручили заботам старого слуги. Чарновский долго наставлял его, как ухаживать за раненым, оставил множество пузырьков с микстурами и притираниями, подробно объяснив, что, когда и сколько давать больному. Но пан Марцин уже совершенно потерял терпение:
— Ерунда, пан Казимир! Надеюсь, ваши бальзамы мне не понадобятся. Лучше побыстрее собирайтесь — и в дорогу!
За его капризным брюзжанием чувствовался тщательно скрываемый страх: Гонсерек боялся наказания и спешил оправдаться перед иезуитами.
— Письма давно готовы, — продолжал Марцин. — Кроме них, вы захватите подарки для моих знакомых. И отправляйтесь поскорее!
Вскоре наступил день отъезда. Накануне лекарь посетил пана Гонсерека, и тот вручил ему несколько писем, разные безделушки и две статуэтки — святой Терезы и святой Урсулы верхом на медведе, с младенцем Иисусом на руках. Статуэтки надлежало передать в собственные руки духовному отцу пана Марцина, а как его увидеть, подскажут люди, которым адресованы письма.