Дикое поле
Шрифт:
Неожиданно его навестил сотник Ахмет — он влетел в каземат, щелкая по голенищу сапога длинной плетью, но благоразумно остановился у дверей. За его спиной торчал молчаливый надзиратель.
— Сидишь? — заорал сотник. — Собака на цепи! Тимофей встал, прислонился плечом к стене и ждал, что последует дальше.
— Думаешь, легко отделался? — брызгал слюной сотник, но не двигался с места. — Погоди, дойдут и до тебя руки!
В этот момент его кто-то окликнул из коридора, и Ахмет так же внезапно исчез, как и появился. Тюремщик закрыл дверь и лязгнул засовом. Головин ждал,
Примерно через неделю после появления Ахмета в каземат вдруг заявился сам Азис-мурза.
«Ну, сейчас начнется, — напрягся Тимофей, увидев начальника ханской стражи. — Держись, казаче, теперь между жизнью и смертью даже блоха не проскочит».
Однако мурза повел себя странно: он, как и сотник, остановился у двери и пропустил вперед старичка в большом тюрбане и засаленном халате. Подслеповато щурясь, старикан начал внимательно разглядывать узника, словно ощупывая его слезящимися глазами.
— Якши? — самодовольно усмехнулся Азис-мурза.
— Чок якши, — прищелкнул языком старик.
Они немного пошептались и ушли. Казак вновь остался один на один со своими мыслями: кто приходил к нему вместе с мурзой, о чем они шептались? И чего теперь ждать?
Ждать пришлось недолго. Утром следующего дня в башне послышался топот многих ног, и в каземат ввалилось несколько стражников с деревянными рогатками. За их спинами прятался похожий на борца мускулистый бритоголовый татарин. В руках он держал свернутый кольцом аркан.
Как копья, выставив перед собой рогатки, стражники двинулись на Тимофея, намереваясь загнать его в угол. Казак метнулся в сторону, но проклятая цепь помешала — один из татар быстро наступил на нее ногой, прижав к плитам пола. Через несколько минут рогатки, захватив руки и шею казака, пригвоздили его к стене. И тогда вперед выступил бритоголовый: он ловко накинул аркан на шею узника, связал его и повалил. Появился кузнец, расклепал кольцо кандалов на ноге Головина, но зато надел ему браслеты на запястья и лодыжки. Несколько ударов молотка — и Тимофей забренчал новыми цепями.
Не снимая петли аркана, с шеи казака, бритоголовый потянул его к выходу. Возбужденные короткой схваткой стражники подталкивали сзади рогатками, заставляя быстрее переставлять ноги. Когда вышли во двор, Тимофей увидел начальника ханской стражи: мурза вскочил на подведенного слугой коня и в сопровождении охраны выехал за ворота. Значит, допрашивать узника он не собирается? Неужели предстоит новая встреча с кривоногим Ахметом или озлобленным Алтын-каргой?
Подкатила повозка, и Головина бросили в нее. На козлах сидел пожилой татарин с круглыми плечами, а по бокам пристроились конные стражники, вооруженные копьями. Откуда ни возьмись, появился давешний старичок, приходивший вместе с Азис-мурзой. Он осмотрел повозку, похлопал лошадей по крупам и махнул сухонькой ладошкой:
— Трогай, Мустафа!
Кучер хлестнул лошадей. Ворота распахнулись, и вскоре колеса уже поднимали тонкую дорожную пыль. Рядом скакали стражники. Казак попробовал приподняться, чтобы поглядеть, куда его везут, но один из конных кольнул его
— Лежи, урус-шайтан!
Правивший конями Мустафа негромко затянул заунывную песню без слов. Гулко стучали копыта, скрипели колеса повозки. Высоко в небе стояло солнце. Пахло сухой пылью и терпким конским потом…
Ехали весь день. Переночевали в каком-то маленьком селении и рано утром вновь отправились в путь. Тимофей прислушивался к разговорам между татарами, но стражники и кучер обменивались лишь ничего не значащими фразами. На ужин узнику дали лепешку и кусок холодной баранины. То же самое он получил и на завтрак. Уже хорошо, что не морили голодом. Но куда все-таки его везут?
Это стало ясно после полудня. Дорога делала петлю, вползая на пригорок, и казак увидел раскинувшийся у моря город.
— Кафа! — Мустафа обернулся и подмигнул пленнику.
Кафа?! Красивое и непонятное слово, обозначающее название города, проклинаемого половиной христианского мира наравне с печально знаменитым Бадестаном в Алжире, — там располагались самые большие невольничьи рынки. Сколько слез и крови видели площади Кафы? Сколько слышали они стонов и страшных клятв? Сколько золота и невольников прошло через руки работорговцев, со всех сторон стекавшихся сюда? Сколько еще лет или веков должно миновать, чтобы люди перестали проклинать этот город?
Повозка миновала лабиринт тесных грязных улочек и вкатила на площадку, с трех сторон зажатую низкими каменными домами, разделенными на тесные клетушки. Это была невольничья тюрьма. Конвоиры вытащили Тимофея из телеги и впихнули в одну из клетушек. Весело переговариваясь, стражники направились к своим лошадям. Татары были довольны: опасный пленник доставлен по назначению без происшествий. Что с ним будет дальше, их совершенно не интересовало.
Головин подпрыгнул, уцепился за прутья решетки маленького окошка над дверью и выглянул на улицу.
Неподалеку стоял Мустафа, поправляя упряжь лошадей. Из-за угла тюрьмы вышел другой татарин и заговорил с ним. До узника доносились только обрывки фраз.
— Привезли? — поинтересовался подошедший. Мустафа утвердительно кивнул и показал на клетушку, в которой заперли казака. И сам спросил о чем-то.
— … Завтра, — долетело до Тимофея.
Из соседних битком набитых камер слышался звон кандалов, стоны, детский плач. Неожиданно в стоявшей напротив тюрьме-казарме затянули песню, высокими голосами выводя старый, хорошо знакомый мотив:
А в долине бубны бьют, на зарез полет ведут,
Возле шеи аркан вьется, по ногам цепочка бьется…
И словно накликали беду, пропев оказавшиеся пророческими слова: прибежали вооруженные татары, начали вытаскивать из камер ослабевших полоняников и тут же перерезали им горло — все равно их никто не купит, стоит ли зря кормить, если уже не товар? Жизнь человека иной веры, захваченного при набеге в полон, и не сумевшего сохранить силы за время перехода до Кафы, ценилась очень дешево, — вернее, не имела никакой цены!