Дикое поле
Шрифт:
Вторую группу сколотил рыжеволосый гигант: его избрали своим предводителем почти четыре десятка македонцев, сербы, греки и несколько итальянцев, — он убедил их, что путь по берегу моря самый удобный и безопасный. К ним же пристал и карлик-черпальщик, так и не бросивший свой ковш, хотя цепь разбили камнями. Двадцать семь бывших рабов — преимущественно греки, итальянцы и один испанец — решились плыть на фелюге.
При дележе оружия спорили до хрипоты, но, в конце концов, разобрались без драки. По общему согласию, большую часть сухарей и запас пресной воды отдали тем,
Прощание было недолгим. Короткий взмах руки, пожелание удачи, и две группы людей направились в разные стороны, а третья осталась на берегу. Оставшиеся смело полезли на полузатопленный галиот, надеясь спустить на воду подвешенную за его кормой фелюгу. Грек, который был прикован вместе с Тимофеем, вдруг заметался. Он горячо обнимал остающихся и никак не мог оторваться от них. Потом кинулся догонять уходящих в горы, но вдруг остановился и вернулся к галиоту.
— Эй! — окликнул его болгарин. — Ты остаешься?
Эллин жалко улыбнулся, потоптался на месте, потом обреченно махнул рукой и бегом догнал карабкавшихся на откос товарищей.
— Я с вами!
На откосе Головин оглянулся. У полузатопленного галиота копошились маленькие фигурки полуголых гребцов. В море по-прежнему качалась на волнах огромная турецкая галера, выгребая против ветра. По небу неслись рваные облака, но в промежутках между ними кое-где проглядывало чистое небо. А вдоль пенистой полосы прибоя, растянувшись неровной цепочкой, уходили галерники, предводительствуемые рыжим гигантом. Он широко шагал впереди, положив на плечо длинное копье, казавшееся издали тонкой тростинкой в его могучих руках. Позади всех вприпрыжку скакал по камням карлик-черпальщик, так и не расставшийся с ковшом.
Неожиданно болгары остановились и заспорили, в какую сторону идти. К сожалению, итальянец оказался прав — они хотели разбрестись по домам, и никто не желал зря терять время, забираясь глубоко в лес. Среди болгар уже образовались маленькие землячества по три — пять человек, чьи селения стояли неподалеку друг от друга. Все хотели получить как можно больше оружия: кричали, ссорились и размахивали руками. Тимофей с трудом понимал, о чем они говорят, но и так было ясно, что единым отрядом дальше двигаться не удастся.
Невозмутимый арнаут опустился на корточки и терпеливо ждал. Грек прислонился плечом к дереву, брезгливо поджал губы и мрачно наблюдал за спорщиками. Кто знает, может быть, он уже пожалел, что не остался на берегу, и теперь прикидывал: не поздно ли вернуться к своим?
— Пся крев! — выругался поляк с разорванным ухом. — Так мы никогда не уберемся от моря.
Два македонца немедленно примкнули к тем, кто хотел отправиться на юго-запад: это как нельзя лучше совпадало с их планами. Ничего не понимавший франк дергал Тимофея за рукав и встревожено спрашивал:
— Что случилось? Почему они кричат? Надо уходить!
— Они опять хотят разделиться, как те, на берегу, — объяснил Головин.
— Глупо, — покачал головой франк.
Оставив спорящих, к ним подошел болгарин. Лицо его было потным и разгоряченным, на щеках выступил лихорадочный
— До моего дома отсюда несколько дней пути, — без лишних предисловий сообщил он. — Я готов отвести вас к себе, дать одежду и пищу, а потом проводить каждого, куда он пожелает. Кто со мной? Нам все равно придется разделиться: никто не хочет уступить.
— Где твой дом? — поинтересовался поляк и показал на север: — Если там, я иду.
— Да, почти там, — подтвердил болгарин. — В горах.
— Я тоже пойду, — решился Тимофей.
— Мне опять придется выбирать, — грустно улыбнулся грек. — Разум зовет на юг, а сердце — на север. Я иду с вами! Мне просто не хочется через несколько дней остаться одному.
— Мне все равно, — привычно заявил франк. — Но лучше иметь хоть какую-то цель, чем отправляться с этими болванами, которые опять начнут спорить и ругаться. Моя родина так далеко, что безразлично, в какую сторону идти.
— Не осуждай их, — примирительно заметил казак. — Они хотят быстрее попасть домой.
Арнаут молча поднялся и встал рядом, давая понять, что он не собирается покидать их.
Вновь, уже который раз за сегодня, начался раздел оружия и скудных запасов. Головину и его товарищам достался лук с десятком стрел, старый ятаган и по три сухаря, покрытых тонкой пленкой плесени. Неугомонный франк хотел выменять у одного из македонцев длинноствольный пистолет, предложив за него свои сухари, но Тимофей отговорил его: у них нет ни пороховницы, ни свинца, а таскать по горам бесполезную тяжесть не имеет смысла, сухари хотя бы съесть можно.
Забыв недавние споры и раздоры, галерники распрощались, от всего сердца пожелав друг другу удачи. И разошлись в разные стороны. Маленький отряд, проводником которого стал болгарин, отправился на север, забираясь все выше в горы…
Еще до темноты они успели далеко уйти от побережья. Привал устроили только один раз, когда увидели в долине быструю светлую речку с каменистыми островками отмелей. Уж больно всем не терпелось смыть с себя грязь, соль морской воды и въевшегося в кожу пота. Купались, разделившись на две партии, — одни караулили на берегу, а другие плескались в студеной воде. Потом, чтобы согреться, пришлось бежать, но зато наверстали упущенное время.
По дороге болгарин настрелял из лука птиц; как он утверждал, все они годились в пищу. Но с ним никто и не спорил — каждый был готов съесть даже ядовитую змею, лишь бы утолить голод, все чаще напоминавший о себе спазмами в желудке. Тимофей порадовался, что не пропало ни одной стрелы — болгарин не знал промаха.
Когда стало смеркаться, отыскали укромное местечко для ночлега и развели костер: как оказалось, сметливый франк вытащил кремень из турецкого пистолета, когда собирался меняться с македонцем. Нарвали сухого мха, ударили по кремню ятаганом и раздули слабо затлевший огонек. Птиц не ощипывали. Выпотрошили их, завернули в листья, сдвинули костер и сунули в горячую золу. Вскоре уже все жадно раздирали полусырое мясо и обгладывали косточки. Съели по сухарю, запили водой и стали устраиваться на ночлег.