Дикое поле

Посняков Андрей

С Евстафием-то Михаил как раз и встретился уже на следующий день, как и договаривались. Возвращался с богомолья местный сарайский ювелир Мефодий, конечно же — русский. Именно у него и находился сейчас Артем; мальчишку нужно было поскорей выручить.

— Усадьба у Мефодия знатная, — погоняя коня, на ходу рассказывал артельщик. — Да ты и сам видал. С наскока не возьмешь, нет, да и Баракчин-царица ему всяческое покровительство оказывает… не просто так, конечно.

—

Да зачем мне с наскока? — отмахнулся Михаил. — Мне б парня найти! А уж там договорился бы.

— С Мефодием ты вряд ли договоришься, — Евстафий прищурился. — Он не только мастерством своим, но еще и скупостью изрядной известен.

— Да сладим уж как-нибудь. Главное — парень. Был бы сыт, одет, накормлен.

— А вот с этим — плохо. Мефодий рабов своих в черном теле держит.

Михаил про себя хмыкнул — эх, Тема, Тема, и угораздило ж тебя так вот попасть! Ничего, погоди, выручим… обязательно выручим, в крайнем случае даже выкрасть можно, несмотря на всех покровителей скуповатого ювелира.

— Он по какому делу-то мастер? Серебрянник, золотчик, медник?

— Медник — скажешь тоже! Золотчик! Да еще и зернь, и скань кладет — доход большой имеет.

— Но скуп, говоришь?

— Скуп, скуп — не то слово.

— А точно — отрок-то у него?

— Да был похожий…

— Именно что — похожий.

— Ну ты ж рисунок видел?!

А вот это — да. Точно — Тема!

— Вон уже и усадьба… Ты тут особо-то не гомони, у Мефодия покровителей много, ссориться мне с ним не с руки.

Спешившись, артельщик подошел к воротам и вежливо постучал:

— Эй! Есть кто дома?

— Чего тебе? — из приоткрывшейся калиточки высунулся слуга — смуглый, одетый в какие-то неимоверные лохмотья парень лет двадцати с изможденным, тронутым какими-то подозрительными прыщами лицом осужденного за сексуальные преступления раба-галерника.

Да-а… что и сказать. Похоже, этот чертов ювелир и в самом деле слуг своих верных не жаловал. Ни едой, ни одежкою… ни вон, даже, обувью — на улице снег с дождиком, а молодец-то — бос! Ох, Тема…

— Хозяин, спрашиваю, дома ли?

— Дома. Да чужих не велел пускать.

— А мы не чужие, — ухмыльнулся подрядчик. — Доложи — Евстафий Ерш, артельщик, по делу пришел.

Служка скрылся и отсутствовал минут десять, а то и все двадцать. Ратников, конечно, уже давно плюнул бы, ушел, но куда более знакомый с местными реалиями Евстафий ждал вполне терпеливо, неспешно рассказывая какую-то длинную и не совсем понятную историю из собственной производственной практики.

— А я им и говорю — ну, кто столько песка кладет, когда тут щебень нужен? А они мне…

Досказать он не успел — заскрипели воротные петли:

— Господа мои, — поклонился служка. — Заходите.

То, что перед

гостями открыли ворота, а не впустили, как каких-нибудь шпыней, через узенькую дверцу-калиточку, явно было хорошим знаком. Значит, Мефодий нежданных гостей ценил — оказал уважение.

— Во-он, сюда, по тропочке проходьте. Мимо навозной кучи.

— Фу-у… Это что — конюшня у вас?

— Хлев. Конюшня там, дальше.

— Большо-ое хозяйство-то!

— Еще и птичник есть. Работы хватает.

Слуга произнес это как-то нехорошо, грустно и безрадостно, и у Михаила от тревоги за Тему захолонуло сердце. Не заболел бы чем парень, заразы б какой не подхватил, здесь это запросто, вон, двор-то — навоз, птичий помет, мусор — полная антисанитария.

— Хозяин вас ненадолго примет. Занят очень… — негромко поведал служка, остановившись перед узорчатой — явно в восточном витиеватом-цветочном стиле — дверью, ведущей в приземистый особнячок с плоской крышей, Точнее говоря — раб. На шее виднелся ошейник с биркой на кириллице — «Мефодий злт». Ишь ты, черт, — пометил свою собственность. Это что же, и Артем, выходит, вот эдак — с ошейником.

— Ну, проходите же, господа.

Первым в дверь вошел Евстафий и, сразу же поклонившись, перекрестился на закопченную, висевшую в дальнем углу икону, а затем громко поздоровался:

— Здрав будь, Мефодий Силантьевич.

— И ты будь здоров, Евстафий, — тряхнув седой бороденкой, оторвался от маленьких тисочков небольшого росточка старик в длинном, с заплатками, платье.

Да-а, похоже, и на себе ювелир тоже экономил, даже башмаки — и те старые, прохудившиеся. Ратников следом за приятелем поклонился, подумал — тем лучше, за Тему-то можно будет немеряных деньжат отвалить, а уж, где их достать, вопрос другой.

— Ну? Чего пожаловали? — Мастер не тратил времени даром на всякие там шуры-муры и прочие приличия — даже сесть не предложил. Впрочем, тут и некуда было. Тигли, столы, верстаки, какие-то непонятные ящики, стружка… — Занят я, гостюшки, — хмуро пояснил Мефодий. — Чепь златую для царицы Баракчин-хатун мастерю — толстенную!

— Это зачем же царице такая чепь?

— Для пардуса-зверя. Эльчи-бей, купец, подарил недавноть. Вот на той цепи царица пардуса и станет держать. Ну? Говорите!

Артельщик снова поклонился:

— У тебя в слугах, уважаемый Мефодий Силантьевич, мальчонка смешной есть. Дружку моему — Мисаилу — родич.

— Что за мальчонка? — похлопал глазами старик. — У меня рабов много.

— Вот этот… — Ратников живенько вытащил из-за пазухи рисунок. — Кто вот это нарисовал…

— А-а-а, — ювелир задумчиво почесал бороду. — Есть такой, да. Токмо я его на тот берег, за глиной отправил. Ну, для отливок мне глина нужна.