Дикое поле
Шрифт:
— Это ты хотел со мной говорить?
— Я. Можешь называть меня Йисут. Это мой род.
— Хорошо.
Михаил присмотрелся: этот уже не первой молодости мужчина с красивым надменным лицом человека, привыкшего повелевать, вовсе не напоминал вчерашнего кривоногого узкоглазого парня. Роскошный ярко-синий халат-дэли, желтый шелковый пояс, золотая пектораль на груди, сильные жилистые руки — руки воина… или даже князя.
— Могу я спросить? — поднял глаза Михаил.
— Спрашивай, — хозяин юрты кивнул, пряча усмешку. — Впрочем, если ты меня выслушаешь,
Он очень хорошо говорил по-русски, практически без акцента, однако русским не был — лицо явно восточного типа, что-то такое китайское, что ли… одно слово — йисут.
— Твой родич, отрок Темир, у меня. В надежном месте. И ты получишь его… как только исполнишь одно важное для меня дело, скажу сразу — не очень-то легкое.
— А я смогу его исполнить?
Йисут неожиданно усмехнулся:
— Все зависит от тебя.
— Что ж. Говори свое дело.
— Ак-ханум.
Ратников прикрыл глаза — ну, конечно! Кто б мог другое подумать?
— Ак-ханум, Сартак… Бату! — тихо, но твердо продолжил хозяин юрты.
— Сартак? Бату? — изумленно переспросил Миша. — Уважаемый, это же не мой уровень!
— Ты сделаешь все, чтобы никто из этих троих не явился в Монголию в ближайшее время. Используй Ак-ханум — она имеет влияние на Сартака. Ну а Бату… Бату и так вряд ли куда соберется.
— Понятно, — Михаил поспешно опустил глаза, словно бы надменный йисут мог сейчас прочесть его мысли.
Ну, конечно, понятно, чего же тут непонятного? Йисута послала Туракина-хатун, именно за этим и послала — чтоб не допустил, чтоб пресек, чтоб… Или — не посылала, а он всегда тут жил, так сказать — резидент. Просто получил еще одно задание, очень даже важное, для решения которого использует буквально все подручные средства — того же Ратникова хотя бы. И наверняка Михаил в этом деле далеко не главный… просто — один из многих. Взять хоть тех же ночных убийц… теперь ясно, откуда они появились. А Ак-ханум, между прочим, жалко…
— Те воины, которых вы убили у каменной бабы, — это были мои люди.
Черт! Он что, правда умеет читать мысли?
— Они поторопились. — Йисут презрительно скривился и махнул рукой. — Слишком поторопились. Пока не нужно никого убивать… только на самый крайний случай. Понятно?
Ратников склонил голову:
— Более чем. Когда вы отпустите отрока? Сколько ждать? Месяц? Два?
— Я же сказал, все зависит от тебя, уважаемый Михаил… От тебя и от воли Всевышнего, — собеседник воздел руки к небу. — Иншалла.
Ага… этот, значит, мусульманин. То-то он на этом постоялом дворе и поселился — среди единоверцев.
— Твои люди убили слугу одного достойного человека…
— Перестарались! Но Мефодий-ювелир не будет никого искать, с ним уже договорились.
— А Эльчи-бей? С ним тоже договорились? Учтите, уважаемый, насколько я знаю, сей почтенный работорговец не любит, когда ему перебегают дорогу даже в мелочи.
Йисут ничего не ответил, лишь усмехнулся, и тогда Ратников задал давно назревший вопрос —
— Только мое слово, — собеседник повел плечом. — И здравый смысл. Зачем мне мальчишка?
— Тебе — незачем. А вот Эльчи-бею его вполне можно будет отдать. Зачем с таким влиятельным человеком ссориться?
— А ты не глуп, — чуть помолчав, негромко промолвил Йисут. — Что ж, это неплохо. Надеюсь, ты сделаешь все, как надо.
— Сработаемся, — махнув рукой, Ратников засмеялся. — И еще хотелось бы просить одну вещь. Вполне возможно что по ходу дела мне понадобятся деньги… пусть даже небольшие, но ведь никаких постоянных доходов у меня нет, только случайные.
— Хорошо, — махнул рукой хозяин юрты. — Я дам тебе серебра. Немного, но дам. А ближе к весне ты получишь… вполне солидную сумму. Все, уважаемый. Можешь идти.
— Могу я увидеться с отроком?
— Нет. Я отправил его на дальнее кочевье. Не здесь же держать!
— Ну хоть… записку-то ему можно передать, грамотцу?
— А это — запросто, — улыбнулся йисут. — Пиши, если грамотен. На постоялом дворе Джур-Али найдутся и чернила, и перья, и кисточки, и даже хорошая китайская бумага.
Дня через три наступила оттепель, температура воздуха явно была плюсовая, выпавший снег бурно таял, истекая грязными коричневато-черными ручьями, дул теплый ветер, а в небе засияла совершенно весенняя просинь.
— Ништо-о-о, — поглядев на плывущие облака, прищурился рыжий Кузьма. — Хоть тут и юг, а зима-зимушка свое возьмет, морозцы еще будут. Да и как без морозцев-то? Зимники встанут — и что? До лета никуда отсюда не выберешься.
Проходивший мимо Ратников хмыкнул: вообще-то, насчет дорог Кузьма был абсолютно прав — по зимникам передвигаться даже и на большие расстояния куда как легче, нежели летом — и ручьи-речки-болота замерзли, и грязи нет. А потому следовало подсуетиться — и с Артемом, и с браслетиками. С последними — труднее, об Артеме-то хоть что-то уже было известно.
Прохаживаясь около ворот, Михаил ждал Евстафия с артелью. Наконец-то решившись провести на усадьбу водопровод, Ак-ханум долго упрашивала, да еще скольких трудов стоило получить разрешение на отвод от главного акведука. Получила… ну, кто бы сомневался — раз уж с Сартаком-царевичем задружилась, он и помог, кто же еще-то?
Из-за дальних холмов выкатилось солнышко, и еще больше стало походить на весну: закапало с крыш, ручьи зажурчали куда как радостнее, весело защебетали птицы, а кое-где, у ворот, проклюнулась зеленая травка. От всего этого, от музыки весенней, от теплого ветра, от щебета птичьего у Миши захолонуло в груди острой грустью. Господи, Господи… Да когда ж это все кончится-то? Когда же они выберутся наконец отсюда? Дай-то бог успеть до весны, по зимникам. Заложить тройку вороных в сани и рвануть со свистом — по степи, через замерзшие болотины, к теплому Азовскому морю и дальше — домой, домой, домой… К любимой супруге, к Пашке-младенцу, к… ко всему, чем живешь и что любишь.