Диктатор
Шрифт:
По дороге в сенат он едва не столкнулся с предсказателем Скуринной. Было время, когда Скуринна посоветовал Цезарю больше всего опасаться за свою жизнь в мартовские иды. И сейчас у Цезаря был хороший повод посмеяться над незадачливым предсказателем. «А ведь мартовские иды наступили!» — воскликнул Цезарь и с откровенной издевкой посмотрел в окаянные глаза Скуринны. «Да, наступили, но еще не прошли»,— с мрачным достоинством сказал Скуринна и гордо, независимо прошествовал мимо Цезаря…
…Сталин лежал с закрытыми глазами. Беспокойная дрема охватила его, и он, то погружаясь
Он увидел себя вошедшим в курию в царском облачении, в красных сапогах, увидел сенаторов, вставших со своих мест в знак приветствия, ощутил всем телом знобящее прикосновение спинки позолоченного кресла и сел в него, величественный и гордый, как всегда. Еще бы не быть величественным и гордым! Теперь он в четвертый раз стал диктатором, сенат вынес решение о новых почестях, которые возводили его в ранг полубога. Дни побед Цезаря стали обязательными праздниками, каждые пять лет жрецы и весталки, поддерживающие в храме богини Весты священный огонь, совершали в его честь молебствия, он получил право иметь почетную стражу из сенаторов, которые обязаны были поклясться охранять его жизнь. Во всех святилищах проходили жертвоприношения Цезарю. Месяц квинтиллий, в который родился Цезарь, был переименован в июль, Цезарю посвящался ряд храмов… Многочисленные почести, предназначенные Цезарю, предполагалось начертать золотыми буквами на серебряных колоннах у подножия Юпитера Капитолийского…
Одетый в тогу и сидя в своем позолоченном кресле, Цезарь — Сталин перебирал в памяти все эти знаки высочайшего поклонения, и если Цезарь был удовлетворен, насытив ими свое безудержное честолюбие, то Сталин, занявший его место и еще не ставший вполне Цезарем, завидовал ему и страдал, что в своей империи он не имеет еще таких почестей.
Сталин снова погрузился в тревожный сон… Вдруг он ощутимо почувствовал на своем затылке острое прикосновение холодного разящего клинка. Это Тулий, рванув его тогу, подал знак заговорщикам, и Каска нанес разящий удар. Рванувшись из кресла, Цезарь схватил его клинок рукой: «Негодяй Каска, что ты делаешь?!» Заговорщики окружили Цезаря с занесенными над ним кинжалами. Подобно дикому зверю, он отбивался от них, и вдруг его обезумевший затравленный взгляд столкнулся со взглядом Брута, полным решимости и ненависти. И Цезарь воскликнул: «И ты, дитя мое!…»
…В тот же миг Сталин с ужасом увидел, что лицо Брута перевоплотилось в лицо Надежды Сергеевны. «Неужели она способна на такое?» — успел подумать Сталин, и тотчас же всех поглотил мрак. Сталин протяжно и жалобно простонал во сне и, медленно открыв глаза, увидел склонившуюся над ним жену.
— Иосиф, пора вставать. У тебя же сегодня Политбюро.
— Молодец, Надя! Хорошо, что разбудила, а то я мог бы проспать. А ты сегодня не в академии?
— Нет. Светланка что-то приболела. Температура. Грипп, наверное.
— Немедленно изолируй,— испуганно сказал Сталин: он всегда очень боялся заболеть,— А то она всех заразит. И вызови врача.
— Не волнуйся. Все уже сделано. Васю я отправила к бабушке.
— Ты — моя Кальпурния,—
— Кто, кто? — удивилась Надежда Сергеевна.— Какая Кальпурния? Это кто — какая-нибудь балерина? Из Большого театра?
Надежда Сергеевна с испугом смотрела на него: «Уж не бредит ли он?»
— Дуреха ты,— весело сказал Сталин, встав с постели и одеваясь.— Чему вас там учат в вашей Промышленной академии? Думаю, что всему, только не всемирной истории. Вон на столе книга о Юлии Цезаре, прочитай на досуге.
— Ты же сам говорил, что нам прежде всего нужно знать свое конкретное дело. И спорил с Калининым, который утверждал, что руководитель не должен быть узким специалистом, обязан знать литературу, искусство, историю…
И в самом деле, Сталин как-то высмеял тот тип русского инженера, который всесторонне развит, может разглагольствовать на любые темы в любом обществе, судить о литературе и искусстве, но если поломается станок, пошлет исправлять его мастеров-рабочих. А что касается немецкого инженера, так тот снимет пиджак, засучит рукава, возьмет инструменты и сам исправит поломку. Хотя в обществе не будет столь красноречив, как русский инженер.
— Но ты же у меня не инженер,— парировал Сталин.— Ты же метишь в общественные деятели.
— Ни в какие деятели я не мечу. А если бы и метила — не смогу. Ты меня закабалил. Я уж и не помню, когда с тобой в театре была. Ты меня с собой не берешь. А в академии культпоходы — редкость.
Сталин улыбнулся и нарочито строго погрозил ей пальцем:
— Жена товарища Сталина не имеет права на то, чтобы хныкать и жаловаться.
Глаза Надежды Сергеевны ответили ему тихой грустью.
— Жена товарища Сталина больше всего мечтает о простой человеческой жизни,— дрогнувшим голосом сказала она.
— Не нравится мне твое настроение. Хнычущий большевик — плохой большевик. Пойдем завтракать. Мне надо ехать.
Однако за завтраком Сталин продолжал много говорить, что с ним случалось редко. Он как бы пытался отогнать от себя что-то неприятное. Он снова заговорил о театре.
— Вот ты говоришь: театр, театр,— не отставал он от жены.— А что театр? Все эти Мейерхольды-хренохольды? Не более чем еврейский балаган. Бездарность всегда маскируется под маской формы, вызывающей шок у зрителей. Это же просто беззастенчивый и наглый формализм!
— Иосиф, но даже за рубежом Мейерхольда считают великим новатором. Нельзя, чтобы искусство заклинивалось на одних и тех же штампах. Представь, что все театры мира состоят лишь из одних Станиславских, а картинные галереи — из одних Репиных. Искусство многолико,— с жаром пыталась доказывать свое Надежда Сергеевна.
— Демагогия самой высшей пробы,— тут же осадил ее Сталин.— Что дал искусству этот Мейерхольд? От его постановок на версту несет шарлатанством. Да еще посмел посвятить свой спектакль «кумиру революции» Троцкому, скотина! Ничего, дай срок, мы и в театре наведем большевистский порядок! Эти евреи совсем распоясались!