Димитрий Самозванец
Шрифт:
– Да поможет тебе господь Бог! – сказал воевода Мнишех.
– Видно, что после этого бедствия. Москва не успела еще оправиться, когда в самой средине города такое множество пустырей, лугов и огородов, – сказал князь Адам Вишневецкий. – Признаюсь, государь, нам показалось странным, что даже у самого твоего дворца – луг, на котором, как говорят, накашивают сена до 600 возов!
– Это наш русский обычай строиться просторно, – возразил царь, – это служит к избежанию пожаров, частых и опасных в деревянных городах. В целой России, так как и в Москве, между домами находятся рощи, сады, огороды и луга.
– Но о садоводстве здесь
– Я уже приказал развести сад нынешнею же весною по образцу итальянскому, – примолвил царь.
– Впрочем, я не виню царей, предков твоих, в нерадении о частных зданиях, – сказал Гонсевский, – они должны были пещись о безопасности, а не о украшении своей столицы. Чего стоили постройка и содержание этих обширных укреплений!
– Справедливо! – сказал Меховецкий. – Ни один город не имеет столько стен. Во-первых, Кремлевская огромная стена с башнями защищает царское жилище; во-вторых, каменная стена с башнями окружает Китай, средоточие торговли; в-третьих, каменная же стена защищает Царев-город, и, наконец, деревянная крепкая стена, или срубы, засыпанные песком и камнем, с башнями окружает Скоро дом. Но кажется мне, что на содержание сих укреплений издержки вовсе излишни, ибо трудно собрать столько войска, чтоб защищать их.
– У нас каждый гражданин воин, – возразил Басманов.
– Позвольте спросить, – сказал князь Вишневецкий, обратясь к Басманову, – что называете вы, собственно, городом Москвою?
– Кремль, Китай, Царев-город, Скородом, Замоскворечье и Дворцовая слобода за Яузою составляют город. Немецкая слобода, жилище иноземцев, и Красное село, где живет семьсот семей ремесленников и торгашей, не принадлежат к городу и называются посадами (126).
– Мне кажется, государь, что прежде, нежели ты приступишь к перестройке города, надобно бы переменить, хотя несколько, здешние обычаи и ввести европейский образ жизни, – сказал Гонсевский. – На днях мы обедали у знатного и богатейшего боярина Мстиславского и, признаюсь, крайне изумлены были удивительным смешением бедности с богатством, роскоши с дикостью. Кушанья было много, но все приправлено таким горьким маслом и так нечисто, что мы ничего не могли есть, кроме пирогов и жаркого. Все кушанья подаваемы были на оловянных блюдах, а похлебки в медных полуженных. Только хозяину и двум из нас положены были серебряные ложки, а прочим гостям – деревянные (127). Тарелок вовсе не было, и мы должны были есть из блюд и судков. Но при безвкусии яств и бедности в посуде множество превосходных медов и вин подаваемы были в серебряных и золотых ковшах, бокалах и стопах. Нас угощали в трех комнатах, в которых, кроме простых деревянных столов и скамеек, не было никаких мебелей. Стены обиты цветною бумагой, скамьи покрыты коврами, и все богатство комнат и единственное их украшение составляют образа в золоченых серебряных окладах с жемчугом.
– Все это следы татарского ига, – сказал царь. – Наши предки старались запасаться только тем, что можно было легко укрыть и перевезти на другое место. В России один царь имеет золотую и серебряную посуду и дорогие украшения в комнатах; прочие живут, как в стане; но хлебосольство у нас такое же, как и у вас. Это славянская добродетель! У нас есть пословица: "Не красна изба углами, а красна пирогами".
–
– Этого обычая не должно истреблять, – примолвил, улыбаясь, Гонсевский.
В сие время слуга доложил царю, что бояре, и между ними князья Шуйские, ожидают на крыльце позволения представиться царю.
– А вот и мои бояре проспались! – сказал с улыбкою царь. – Они скорее согласятся претерпеть побои, чем изменить древнему обычаю – не спать после обеда. Пусть подождут на свежем воздухе: это разгонит их дремоту.
Гости откланялись и вышли; остались только тесть царя, воевода Мнишех, и безотлучные любимцы Меховецкий и Басманов.
– Признаюсь, государь, любезнейший мой сын, – сказал Мнишех, – что мне не нравится твой боярин князь Василий Шуйский: этот малорослый старичишка с отвратительным лицом, подслепыми глазами, носит лесть на языке, а яд в сердце (128). Ты напрасно слишком доверяешь ему, любезнейший сын!
– Правда, что он безобразен, – примолвил царь с улыбкою, – но умен, рассудителен и лучше всех других бояр понимает дело и знает Россию. Какая мне нужда до его чувств? Я не боюсь ничего и для совета моего ищу только людей разумных. Любит ли он меня или нет – мне до этого нет нужды.
– Он уже умышлял измену, государь, – сказал Басманов, – и если б не предупредили его, то, верно, возжег бы мятеж противу тебя.
– Которого сам был бы первою жертвою, – возразил царь. – Верю, что он мог бы собрать десятка два сорванцов; но они рассеялись бы при моем появлении и выдали зачинщика. Все пустое! Народ и войско мне преданы, а бояре ничего не смеют предпринять. Могут болтать вздор по углам – и только!
– Ты слишком самонадеян, государь, любезнейший сын, – сказал Мнишех. – Народ легко соблазнить, и, если мы не станем наблюдать за боярами, они могут повредить нам в общем мнении.
– И тем более, что наши поляки ведут себя дурно, неприлично, буйно! – примолвил Меховецкий с жаром. – Если б русские прибыли к нам в Краков за чем бы то ни было и осмелились таким образом оскорблять смиренных граждан, то не обошлось бы без кровопролития. Я удивляюсь, государь, терпению твоих русских! Ты наградил всех прибывших с тобою поляков и велел им возвратиться в отечество. Послушались ли они тебя? Нет. Живут в Москве без всякого дела, занимают лучшие домы и пируют на счет своих хозяев, оскорбляя их беспрерывно. Этому должен быть конец, иначе русские возненавидят всех нас и, наконец, – тебя, государь!
– Пустое, все пустое! – сказал царь, улыбаясь. – Великая беда, что воин пошалит на постое! Вы все представляете себе в ужасном виде по пословице: "У страха глаза велики". Пусть мои воины поживут весело; после им и самим захочется домой, а мои добрые москвичи все забудут, лишь только я приласкаю их!
– Государь! в Москве сильно негодуют на то, что здесь собралось такое множество вооруженных иноземцев, – сказал Басманов. – Виданное ли дело, – говорят в народе, – чтоб ехать на свадебный пир, как на войну. Москва – как будто город, взятый на копье! Должно переносить насилия и обиды Бог знает за что и от кого! Верно, царь не любит нас, когда попускает обижать чужеземцам. Вот как толкуют!