Димитрий Самозванец
Шрифт:
– За любовь спасибо, – отвечал Иваницкий. – Только скажу тебе откровенно, что я ни в чьих руках не бывал и никому живой не отдамся.
– Что далее, то лучше! – сказал незнакомец. – Послушай же, приятель: в чужом доме кланяются хозяину, а я, прошу не прогневаться, здесь хозяин. Не хочешь ли видеть моих челядинцев? – При сих словах незнакомец взял пук сухих ветвей, зажег и поднял вверх, сказав:
– Смотри вокруг: видишь ли, что ты не в глуши, а в честной беседе?
Иваницкий и монахи подняли головы и увидели, что кругом на деревьях сидели люди с ужасными лицами, прицелившись в них ружьями.
– Мы пропали! –
– Вы не пропали, – сказал незнакомец, – а должны благодарить Бога, что попались ко мне. Мне понравился вот этот удалец (при сем незнакомец указал на Иваницкого), и я хочу спасти вас, а не погубить. Слыхали ли вы, что в здешних местах завелась вольница, рыбаки, что запускают неводы по чужим клетям? Вы понимаете меня!
– Нам сказывали в Стародубе, что на Украине составились шайки… – сказал Леонид и остановился.
– Разбойников, не правда ли? – подхватил незнакомец с насмешливою улыбкой.
– Да, так называют этих молодцов смиренные граждане, – примолвил Леонид.
– Пусть зовут, как хотят, это их дело, – возразил незнакомец. – Мы зовем себя вольницей. А слыхали ли вы об их атамане, Хлопке-Косолапе?
– Кое-что слыхали, – сказали монахи один за другим.
– Мало слышали, так видно, что вы не здешние. Откуда вы попали в мое воеводство, в этот лес?
– Мы идем из Москвы и провели часть зимы в окрестностях Новагорода-Северского, – отвечал Иваницкий.
– Скоро услышат обо мне и в Москве! – сказал Хлопка. – Прошлый год я только собирался в гости под Москву, а теперь пойду на пир. Затрещат палаты боярские, так, что и в Кремле будет слышно! Царь Борис Федорович богат, надобно ему поделиться со мной казною. Хлопка хоть не князь и не хан (49), а объявит войну царю Московскому.
– Когда ты в войне с Борисом, так мы твои союзники, – возразил Иваницкий. – Вот тебе рука моя!
Хлопка ударил рукой в руку и сказал:
– Я знаю вас: вы – те самые люди, которых стерегут сыщики на рубеже литовском. За ваши головы, так же, как и за мою буйную головушку, царь Борис назначил плату.
– Спасибо ему, что он ценит наши головы! – примолвил Иваницкий весело.
– Ценит, да не купит, – возразил Хлопка. – Ну, скажите мне правду, что вы напроказили в Москве? За что он на вас так сильно прогневался?
– Изволишь видеть, царевич Димитрий Иванович, которого Борис велел извести, не зарезан в Угличе, а жив и здоров, как мы с тобою, – сказал Иваницкий. – Литовские люди разгласили об этом в Москве. Мы слышали весть и повторяли, а царю донесли, будто мы это выдумали, так он и велел поймать нас к допросу. Вот вся наша вина!
Хлопка смотрел на Иваницкого с удивлением.
– Царевич жив! Неужели это правда?
– Нам сказывали литовцы, которые видели его и говорили с ним, – отвечал Иваницкий.
– Яблоко недалеко падает от яблони, – сказал Хлопка, – не таков ли сынок, каков был отец?
– Говорят, что Димитрий-царевич умен, как отец, а добр, как брат Федор Иванович, – отвечал Иваницкий.
Хлопка опустил голову, потупил глаза и, помолчав немного, сказал:
– Нам что поп, то батька, а чем лучше, тем для нас хуже. И Димитрий Иванович если придет, так не с жалованием для вольницы, и
– Димитрий Иванович будет иметь нужду в храбрых людях, – отвечал Иваницкий, – он верно объявит прощение вольнице и пригласит сражаться за доброе дело под знаменами отечества.
– Наше отечество – темный лес, а доброе дело – пожива, – возразил Хлопка. – Теперь я сам большой, а в службе царской для меня последнее место. Знаю я, как прощают и как милуют нашу братью! Только бы попался в когти, а там поминай как звали! Но, правду сказать, мне б было на руку, если б теперь царь Борис стал воевать с царевичем Димитрием. Пока б пастухи дрались, волки облупили б барашков! – Хлопка громко захохотал. – Что будет, то будет, а я вас проведу за рубеж. Не бойтесь ничего: вот вам моя рука! Что сказал Хлопка, то верно, как это ружье, которое никогда не дает промаху. – При сем Хлопка потряс ружьем и поставил его возле дерева. – Не бойтесь ничего, вы у меня в гостях, – примолвил он, свистнул три раза, сучья зашевелились кругом, и человек до тридцати вооруженных людей прибежало к огню и окружило атамана и беглецов.
– Вот мой передовой полк! – сказал Хлопка с улыбкой, указывая на своих товарищей. – Посмотрите, молодец в молодца, народ казенный, деловой, с ножевого завода! – Он погладил по черной бороде одного разбойника исполинского роста с зверским лицом, примолвив: – Ты что скажешь, Ерема?
Ерема вынул топор из-за пояса и, кивнув головою на монахов, сказал:
– Прикажешь, что ли, отпускную?
– Нет, побереги острие для добрых людей, а это нашего сукна епанча. Рыбак рыбака далеко в плесе видит: вот из этого молодца будет прок, – Хлопка указал на Иваницкого. – Ему тяжел клобук, как пивной котел. Что, брат, не хочешь ли к нам? Сего дня по рукам, а завтра будешь есаулом.
– Спасибо за честь, – отвечал Иваницкий, усмехнувшись. – У всякого свой талан: тебе махать кистенем, а мне перебирать четки.
– Нет, брат, не тем ты смотришь! В твоих руках нож да кистень пригоже четок и кадила. Право, пристань к нам! Как тебя зовут?
– Григорий Отрепьев! – отвечал Иваницкий.
– Пойдем-ка с нами трепать, Отрепьев! – примолвил Хлопка. – У нас не житье, а масленица. Савка Гвоздь! подай-ка вина! – Один из разбойников подал флягу Хлопке, и он сказал: – Твое здоровье, Григорий! – Выпив вина, Хлопка передал флягу Иваницкому, примолвив: – Выпей, да попотчуй своих товарищей: они приуныли, как мокрые вороны перед коршуном.
Иваницкий имел нужду укрепить силы; он против обыкновения выпил глоток вина и отдал флягу своим товарищам. Варлаам выпил немного, Леонид вовсе отказался, а Мисаил прильнул к фляге, как пиявка к телу.
– Этот толстый приятель знаком что-то мне, – сказал Хлопка, указывая на Мисаила. – Не был ли ты когда под Москвой в руках сыщиков?
– Был нынешней зимой, и освобожден добрыми людьми на дороге от Александровской слободы в Москву, – отвечал Мисаил.
– Эти добрые люди – я да мои товарищи, – возразил Хлопка. – Ну, вот видишь, – примолвил он, обратясь к Иваницкому, – что я вашу братью спасаю, а не гублю. Пей, старый знакомый: я знаю, что ты охотник до сткляницы, – сказал он Мисаилу, который низко кланялся и несвязно благодарил разбойника за свое избавление.