Дина
Шрифт:
Вцепившись я ручку, я дергаю ее вниз, но дверь остается запертой. Теперь не только позвоночник — все мое тело бьет озноб от ощущения беспомощности и накатывающего страха. Раньше кабинет старика всегда был открыт.
— Выйдешь тогда, когда я договорю, — ядовито звучит из-за спины. — И очень кстати, что ты вспомнила о договоре. Если ты так хорошо его изучила, то помнишь строку о неразглашении коммерческой тайны и любой другой информации, способной повредить компании. Ты сознательно сорвала запланированную маркетинговую акцию. И я докажу, что ты передавала
Мне приходится собрать всю волю в кулак, чтобы заставить себя обернуться – настолько мне не хочется видеть человека, которого я по ошибке считала «нормальным».
— Пытайтесь сколько угодно, потому что я этого не делала.
Рот Погорельцева растекается по его багровому лицу в злобной плотоядной улыбке.
— А я докажу обратное, мелкая ты воровка. Знаешь, что за тебе за это грозит? Здоровенный штраф – это цветочки. Я сделаю так, что ты не только не сможешь найти в этом городе работу, но и получишь срок. Пусть небольшой, но, уж поверь, он тебе надолго запомнится.
Я чувствую, как к глазам подступают слезы. От невозможности покинуть кабинет, от очередных оскорблений и необходимости выслушивать угрозы в свой адрес.
— Если вы сейчас меня не выпустите, я заору, — сипло предупреждаю я.
За плечом раздается легкий щелчок, означающий, что дверь открылась. Но еще до того, как я успеваю вылететь в коридор, очередная порция угрозы иглами вонзается в оголенные нервы.
— Не с тем человеком ты связалась, пиздюшка. У меня руки длинные. Уроком тебе будет на всю жизнь.
62
Проигнорировав чье-то дружелюбное «привет», я сломя голову несусь по коридору. Соображать получается с трудом – ревущие эмоции уничтожили эту способность. Хочется разгромить к чертям этот офис. Объем испытанного унижения мой организм не способен ни принять, ни переварить.
Вместо того, чтобы отпинать стену или смести аккуратно составленные папки со стола секретарши, я оглушительно хлопаю дверью и начинаю судорожно швырять в сумку все, что попадается под руку: ручку, ежедневник, зарядное устройство, упаковку леденцов, спасающих от голода в сверхурочные. Ни минуты… Ни единой лишней секунды не задержусь здесь.
— Эй, Дин! — Заговорщицки звучит из дверей голос Алины. — Как все прошло?
Не найдя в себе сил даже обернуться, я продолжаю паковаться. Глазные капли, без которых я не мыслю восьмичасовое сидение за монитором, тюбик блеска для губ, карманное зеркальце…
— Дин… — растерянно повторяет она, с глухим щелчком прикрывая дверь. — Совсем плохо?
— Погорельцев мудак. Самый настоящий ублюдок, — выдавливаю я, перекидывая через плечо сумку. — Я не буду сейчас ничего рассказывать, ладно? Просто хочу поскорее отсюда уйти.
Как и обычно, Алина проявляет чудеса понимания и просто пропускает меня к выходу.
— Звони, как захочешь поговорить, ладно? — она осторожно касается моей руки. — Буду ждать.
В такси я сажусь в коматозном состоянии. Внутренние уговоры собраться не меняют ровным
— Девушка, приехали, — нетерпеливо повторяет таксист, судя по тону уже не в первый раз.
— Спасибо, — бормочу я, нащупывая ручку. — Хорошего вам дня.
Уже в третий раз мне звонят на мобильный и все три раза по работе. Люди на том конце, разумеется, ни в чем не виноваты, но ответить им также выше моих сил. Завтра… Завтра я сообщу каждому позвонившему, что на Погорельцева я больше не работаю и мой номер им следует вычеркнуть. А пока буду игнорировать. Мне срочно нужно в душ, чтобы отмыться от испытанного унижения.
Когда вдруг звонит Камиль, хотя он редко делает это посреди рабочего дня, я отчего-то тоже не хочу отвечать. При том, что не вижу его вины в том, что случилось и, разумеется, не жалею о том, что рассказала ему о готовящейся диверсии. Я бы сделала это снова, даже знай исход наперед. Ничто в моих глазах не оправдывает нечестного подхода в ведении дел, даже если речь идет о конкурентах. Если б Погорельцев вдруг решил организовать покушение на убийство, мне, выходит, тоже следовало бы смолчать? Насколько широко в его представлении понятие коммерческой тайны?
Постояв под душем, я заворачиваюсь в банный халат и клубочком сворачиваюсь на диване. Отпустило разве что чуть-чуть, и это настораживает. Я-то себя всегда смелой и дерзкой считала. А руки по-прежнему дрожат, и внутри творится полный кавардак. Просто я впервые столкнулась с такой неприкрытой злостью и открытым желанием навредить другому… До этого дня и даже и предположить не могла, что взрослый состоявший человек, тем более мужчина, способен на такую низость. Тот, кто по-отечески со мной шутил за чашкой кофе, часами рассказывая о своей семье и дочери – почти-моей-ровеснице. Я ведь искренне считала его абсолютно нормальным.
Звонок от Камиля повторяется вновь, и тогда я решаю ответить. Дала себе слово, что больше не буду заставлять его за собой бегать.
— Ну как ты? Уволилась? — бодро спрашивает он.
— Уволилась, — подтверждаю я, закрыв глаза и с силой сжав переносицу.
— Голос не слишком веселый. Ты где?
— Дома.
— Будь там. Сейчас приеду.
Моя рука с телефоном падает на диван. Впервые я не рада его предстоящему визиту. А почему – все еще не пойму.
____
«Что там у вас случилось? — приходит немногим позже сообщение от Алины. — Старик злой как черт, и не перестает кому-то названивать».