Динка
Шрифт:
– Потерпи, Леня, голубчик... Ничего не сделает Никич зря.
– Все равно, мать... Хоть бы и Никичу, а не дам я ее слезами извести!
Марина осторожно открыла дверь Динкиной комнаты. Динка подняла распухшие от слез глаза. На коленях ее лежал большой лист, исписанный печатными буквами: материнский завет Волги вихрастой девочке Динке...
Утром Динка вложила послание Волги в конверт и отдала его на хранение в самые верные руки:
– На, мама... Спрячь.
Глава 15
На всех пятерках
Приближалось время роспуска младших
– Это не девочка, это божья коровка, – говорила, закатывая глаза, классная дама. – Я еще никогда в жизни не видела таких быстрых превращений. Такая тихая, строгая, благородная девочка...
На уроке Динка ловила каждое слово учительницы. Когда ее вызывали, она вспыхивала и так торопилась отвечать, что Любовь Ивановна с доброй улыбкой говорила:
– Не спеши, не спеши... Я вижу, что ты выучила урок.
Дома Динка не расставалась с учебниками. Выпросив у матери несколько копеек, она бежала в соседнюю лавчонку и на свой лад готовилась к занятиям. Усевшись на постели, она извлекала из своего ранца все, что приобрела на свои жалкие гроши. Обычно это были две-три конфетки в ярких обертках, тоненькая шоколадка и яблоко. Привязав эти лакомства на длинную нитку на некотором расстоянии одно от другого, она укладывала свои сокровища под подушку, выпустив наружу небольшой кончик нитки... Затем, разложив вокруг себя учебники и тетради, начинала усиленно повторять все, что ее могли спросить. Когда же ей казалось, что энергия ее ослабевает, она осторожно наматывала на палец кончик нитки, тихо повторяя:
– Ловись, рыбка, большая и маленькая...
Рыбка ловилась. Сначала маленькая – в виде конфетки, потом побольше – в виде шоколадки, и так как самое лучшее приберегалось к концу, то напоследок из-под подушки вылезало румяное яблоко...
– Ловись, рыбка, большая и маленькая, – шепотом говорила Динка и каждый раз при появлении «рыбки» удивленно восклицала: – Ой, что это? Кому это?
По строгому приказу матери никто из домашних не вмешивался в занятия Динки, не спрашивал ее ни о чем и не надоедал ей советами.
Только Мышка, пробегая через комнату и делая вид, что ничего не слышит и не видит, давясь от смеха, шепотом рассказывала домашним, что Динка уже вытащила за нитку все конфеты и теперь догрызает яблоко.
– Ох и хитрая бестия! – хохотал Вася. – Дай бог, чтоб за все эти конфеты она хоть как-нибудь перелезла в третий класс!
– Перелезет! – уверенно говорил Леня.
– Не знаю, почему мама поощряет все эти выдумки! Но она хоть занимается или просто сидит ест конфеты? – с раздражением спрашивала Алина.
– Нет, она занимается! Всю тетрадку примерами исписала. И потом, по русскому... У них в классе после каждого диктанта девочки выписывают в отдельную тетрадь свои ошибки. А сейчас Динка вытащила эту тетрадь и раз по двадцать пишет каждое слово, – как всегда стараясь защитить от нападок сестренку, рассказывала Мышка.
А Динка действительно занималась. Заедая «рыбками» страничку за страничкой, решая задачки и примеры, она сидела часами и, когда
– Не тявкай, не тявкай! Хай воны смеются! С посмиху люди бувают!
Случались и срывы. Выходя на часок погулять, Динка вдруг соблазнялась медленно идущим в горку трамваем, прыгала в него на ходу и, бездумно прокатившись несколько остановок, вдруг вспоминала, что ушла ненадолго, что на кровати у нее разложены учебники и что завтра ее могут вызвать к доске. Гнев на себя, досада охватывали Динку.
«А ну пошла домой, бессовестная! Лентяйка несчастная! Ох, Волженька, голубушка, как мне трудно, как мне трудно...» Так, подгоняя себя и жалуясь, Динка боролась сама с собой, и ни один человек ни в школе, ни дома не мог понять, что сделалось с этой озорной, непоседливой девочкой. Получая свои заслуженные пятерки, она так радовалась и так сияла, садясь за парту, что батюшка, который хорошо помнил недавние шалости Арсеньевой, теперь нередко указывал на нее перстом и, поднимая глаза к потолку, говорил:
– Кого господь хочет наградить, тому прибавляет разума.
Алина, которой Любовь Ивановна нередко хвалила теперь сестру, не доверяла таинственному превращению Динки и, недовольно оглядывая смиренную фигурку, приютившуюся на переменке в уголке зала, подозрительно спрашивала:
– Что это ты какую тихоню из себя разыгрываешь? Как будто учителей боишься.
– Я не как будто, я их по-настоящему боюсь. Я вообще умных людей боюсь, я все не так делаю, не так говорю... Я боюсь показаться дурочкой, – искренне пожаловалась Динка.
– Что это за чепуха такая? – рассердилась Алина. – Ты смотри не переиграй, а то подумают, что ты подлиза!
– Нет, что ты! – испугалась Динка. – Про тебя же так никто не думает. Ты же не подлиза, ты пятерочница, а все пятерочницы очень тихие.
– Ну, Дина... Я маме скажу! – ничего не поняв, пригрозила на всякий случай Алина.
И она действительно пожаловалась матери, но мать только повторила свой наказ не трогать Динку, не вмешиваться в ее дела. Леня решительно поддержал мать:
– У моей Макаки промеж дури и ума много, не троньте ее сейчас! И как это вы не поймете, что она себя на пятерочницу наладила! По утрам ботинки ваксой чистит, вчерась локтем в чернила влезла, так мы с ней всю промокашку из тетрадок извели. Не троньте ее, она сама себе толк даст!
Все шло хорошо, но Динка не была спокойна. Оставалась последняя тройка по рисованию. Динка совсем не умела рисовать, и когда подавала учителю свой листок, он аккуратно ставил ей «три». Динка считала, что учитель рисования и сам плохо разбирается в этом предмете, так как, заложив руки за спину и лениво двигаясь между партами, он всегда заказывал одно и то же: