Диск
Шрифт:
Пронзительный свисток. Постовой, усатый, подтянутый, подносит руку к козырьку и заявляет мне сухо:
– Гражданин, вы перешли улицу не там, где положено…
Штраф. Я получаю квитанцию. Как реликвию.
– Вот видишь, – обращаюсь я к груше, – что значит витать в облаках. Выбросил деньги на ветер.
Свисток, короткий и резкий, звучит снова.
– Гражданин, вы что, выражаетесь?
– Да
На этот раз честь отдаю я, а милиционер застывает в недоумении.
Вскоре я на лестнице, ведущей в парк культуры. Она идет вдоль многоцветных водопадов, по бокам ее – каменная балюстрада и вазоны с цветами. Тополиная аллея колышется, шелестит, осыпается пухом; воды озера дрожат и мигают; лодки застыли на его поверхности, словно таинственные пироги с Канарских островов.
В глубине аллеи, на скамейке, я различаю женскую фигурку. Очки запотевают от волнения. Неужели? Мне кажется, я узнаю эту голубую блузку, черную юбку… Зазеленевшая ветка акации, качнувшись, показывает белокурую копну волос, и мои вспыхнувшие было надежды гаснут; так уходит сквозь пальцы песок.
– Ну и груша же у вас! – говорит мне светлоголовая девушка, видя, что я сажусь на ее скамейку. – Просто какая-то бомба, а не груша…
– Попробуйте, – предлагаю я.
– Вы очень любезны, – улыбается девушка и берет грушу.
И она вонзает в грушу свои красивые острые зубки. Эти торжественные минуты знакомства нарушает высокая поджарая собака, настоящая газель, она словно из-под земли выныривает. Хотя она прекрасно видит, что ее хозяйка цела и невредима, но рычит на меня с недоверием.
– Не обращайте внимания, – успокаивает меня девушка. – Он у меня умница, этот доберман-пинчер.
– Но он что-то не в настроении.
– Просто делает себе рекламу.
– Он у вас, конечно, дрессированный?
– Еще какой… Палку принесет хоть с луны… У него есть золотая медаль. Завтра здесь будет большая собачья выставка. Если придете – не пожалеете.
Налетают пчелы и кружатся вокруг ее белокурой головки. Их жужжание становится все настойчивее.
– Что им от меня надо?
– Грушу почуяли.
– Ужасно я боюсь всех этих пчел, ос! – Она относит грушу на скамейку напротив. –
Силуэт девушки скрывается за деревьями. Рекс бежит легко, проворно, не выпуская из глаз хозяйку, прогулки по аллеям привычны для них обоих. Заходят последние лучи солнца. Какое-то время слышен лай собаки, тающий в сумерках. Медлю еще немного, потом поднимаюсь – вместе с восходом луны над черными водами. Напротив, на скамейке, осталась моя груша. Изъеденная осами и пчелами, она представляется мне скелетом одинокого дельфина, выброшенного на берег гневными волнами моря.
Ночью я лежу в постели и слушаю стрекот дождя в открытое окно. И вдруг (может, я заснул и это сон?) я вижу как наяву сад Ницэ Чофлека. Торопливо вхожу в него.
На стволе давно уже упавшего дерева, покрытом наростами, поросшем мхом, сидит Адриан, задумчивый, молчаливый.
Вот так так, где я только его не искал, а он – смотрите-ка – сидит себе тут, прохлаждается!..
– Давненько ты к нам не заглядывал, Адриан.
– Да, задержался в пути немного. Ого, Михай, да у тебя уже виски седые.
– А ты, Адриан, зато все такой же молодой, видный. Верно, дела не слишком докучают?
– Да какие там дела, Михай. Барашков пасу.
– И где же твое пастбище?
– На небе, небесное это стадо.
– А где же им там напиться?
– Из облачка дождевого.
– А на ночь куда их?
– В лунную подковку.
Я сажусь на ствол дерева поближе к Адриану. Но все равно кажется, что он далеко, что удручен чем-то.
– Что у тебя на сердце, Адриан?
– Тоскую по дочке.
– И я тоже. Я люблю ее.
– Как ты ее зовешь?
– Марчела, черноглазая.
– Хорошо.
– И больше ни о ком ты не тоскуешь?
– Обо всех вас, Михай.
Он медленно встает со ствола и уходит из сада. Я кричу ему вслед, зову по имени, но он не откликается.
Кто-то стучит – в дверь или в окно? Окно открыто, видна полоса рассвета. Я слышу, как посвистывают скворцы, я слышу курлыканье журавлей в вышине. Соскакиваю с кровати и не помня себя бросаюсь к окну. В его весенней рамке улыбается мне Марчела Тонегару…