Дискрет
Шрифт:
Вирруулэн из рода Эль.
Паника.
Паника, паника, паника…
— Нет! Нет, нет, нет, не хочу!
Она затрясла головой так отчаянно, что качели мотнуло в сторону, а хлынувшие слёзы разлетелись веером. Схватилась за голову, застонала, выгнувшись.
— Не хочу! Прости, прости, я не справилась! Я не могу! Прости… и — не пугайся, ладно?!
Здесь всё было не так!
Он пересмотрел кучу реалити про Куббсвилль и думал, что хорошо подготовился.
И в первую же секунду, ещё
Запах.
Свет.
Звук.
Всё как будто чуть мерцающее, совсем иное, непривычное — и в то же время словно бы как раз такое, каким оно и должно было быть всегда.
Одно слово — Куббсвилль.
Рай, за однодневную визу в который пришлось выложить целое состояние.
И гнусный старик, который смотрел на всё это странное великолепие так, будто не в рай попал, а в грязную вонючую лужу, и теперь боится запачкаться. Раньше Керби даже и представить не мог, что в Куббсвиль можно прийти и вот с таким выражением лица. Оказывается — можно. В странном искрящемся городе есть место всем.
Странным тут было всё. Дома, местами совсем как у людей, а рядом смотришь — и не понимаешь, жилище ли это, растение или же произведение искусства? Абстрактные скульптуры, перетекающие в стены, и стены, оканчивающиеся подвесными мостами. Каменная паутина, внезапно оказывающаяся живым садом — во всяком случае, если он верно понял слова этой странной блондинки. Сама блондинка, так внезапно потерявшая лицо — и не только…
Впрочем, теперь уже не блондинка.
Какое-то время её тело ломалось, сминая черты и оплывая, словно восковая статуэтка под горячей водой, таяло, уменьшалось, перетекая в новую форму, меняло цвета. Но сейчас вроде бы изменения завершились. Чёрная короткая стрижка, больше похожая на бархатную шёрстку, округлые ушки, в смеющихся зелёных глазах нет белка и зрачок вертикален…
— Ру?
— Вообще-то Эль-Ввирруулэн, так прравильно… но рразррешаю звать меня Вви.
Улыбка быстрая и острая, и зубы такие же острые. Мелькнул дразнящий розовый язычок, тоже острый и быстрый. Миниатюрная женщина-кошка уютно свернулась на скамейке — так, как умеют только кошки. Косила насмешливо зелёным глазом. Улыбалась ехидно, только что не мурлыкала.
— Впррочем, как хочешь. Всё рравно я скорро перредам рруль. Рру — дуррочка, беррёт то, что ррядом. Террпеть не могу рразговорров… Ты умный паррень и сам всё прросёк, прравда?
Приподнялась, опираясь на локти, недовольно хлестнула по скамейке хвостом. Произнесла укоризненно, глядя мимо Керби (он с трудом удержался, чтобы не обернуться):
— Эй! Пррекрратите. Это гррубо. Ррешили поспоррить — давайте грромко, чтобы все присутствующие в куррсе. А иначе я умываю лапы. Эй! Я прредупрреждала. Кррошка, я своррачиваюсь, твоя очерредь.
Новая волна изменений, словно кто-то смял кусок пластилина. Качели ощутимо просели и слегка перекосились.
— Что с ней случилось?
— Спроси
Керби зажмурился, помотал головой.
Тишина.
А потом:
— Она просила что-то… передать?
Голос низкий. И — какой-то неуверенный, что ли.
— Нет. То есть не знаю… Она умерла. Две недели назад. А мне придётся теперь в интернат, вот я и подумал…
Он открыл глаза, оскалился, снова потряс головой и то ли всхлипнул, то ли хихикнул:
— Здравствуй, папа?..
— В моём классе у четверых пацанов отцы из ваших! И ещё у двух девчонок! Зачем ты врёшь?!
Лэнни досадливо хмыкнул и поскрёб ногтями щетину на квадратном подбородке. Вообще-то, викингу четырнадцатой модели щетины не полагалось, но контрактные барышни млели от подобных мелочей, и потому столь незначительную модификацию мог себе позволить даже и такой закоренелый традиционал, как Вирруулэн из клана Эль.
Эль-Вирруулэн терпеть не мог объяснялок. В любом стабиле. Хотя иногда и приходилось. Некоторым щетины недостаточно, им ещё и разговоры подавай…
— Ты же учил биологию, должен понимать. Мы слишком разные, скрещивание попросту невозможно.
— Всё ты врёшь! А если не врёшь — то ещё хуже! Мама тебя любила! А ты ей изменял! Если не врёшь сейчас — то даже тогда изменял!
Лэнни опять вздохнул. Где-то глубоко плакала и просила прощения Ру, от неё сейчас помощи ноль. Ви молчала, но молчание это было скорее одобрительным. И то радость. Остальные… А что остальные? Они тут ни при чём.
— Я не вру. И я её тоже любил. Все полтора года. Контракт — серьёзная штука, не любить невозможно. Но ей ведь ещё и ребёнка хотелось. Тебя. А я могу бытьлюбовником, но не отцом. Только переносчиком. Вот и пришлось. Измениться. И… ну да, изменить. Всего один раз. И появился ты. Твоя мама считала, что оно того стоило.
Керби больше не плакал. Смотрел тускло и с отвращением. Передёрнулся. Спросил сквозь зубы:
— Кто мой… настоящий? Или ты тоже — не помнишь? Столько их было, что где уж упомнить?
— Почему же… Помню. И маму твою тоже. Она была лучшей. Это не только моё мнение, ты и сам знаешь. Иначе бы её не премировали полуторагодичным контрактом. А ещё она была очень красива. Очень…
— Не смей, слышишь!
— Не буду. Ты просто помни, что она была лучшей. Самой. А отец… так, случайность, турист-транзитник. Просто случайный донор. Он больше здесь и не появлялся.
— Его можно найти?
— Если тебе так важно… Я постараюсь.
— Не напрягайся. Я здесь больше не появлюсь. У меня нет бабла на новую визу.