Диснейленд
Шрифт:
– У меня давно нет топора, и потом, зачем уничтожать вещь, которую можно продать. Лучше я продам сервант и на вырученные деньги куплю что-нибудь поприличнее.
– Пожалуй, ты прав. Тогда вышвырни призы.
– В окно?
– А что?
– Дорогая, я не могу это сделать. Знаю, они ужасны, но это как-никак итог моей работы и моих усилий. Хорошо, я засуну их в ящик или еще куда-нибудь, но, пожалуйста, не заставляй меня их выбрасывать.
Агнешка расхохоталась.
– Какой ты смешной! Ты всерьез мог бы изрубить этот шкаф? И вышвырнуть в окно? Признайся, сделал бы это, если бы я настояла?
– Конечно!
Она засмеялась
– Ты хоть раз в жизни сделала подлость?
– Что значит, подлость?
– Ну, что-нибудь, что мучает тебя. О чем ты иногда думаешь и что омрачает твою жизнь.
– Омрачает жизнь?
– Я не хотел выражаться так выспренне. Ну, что-то, о чем люди обычно сожалеют и что предпочли бы забыть.
– Увы, как-то на танцах я познакомилась с одним парнем. И в тот же вечер, даже не узнав его толком, легла с ним в постель. Ужасно, правда?
– Агнешка, я ведь серьезно говорю.
– Я тоже серьезно. Не думай, пожалуйста. Я вовсе не тебя имею в виду. Это случилось давно. И было это в первый раз. Мне хотелось умереть самой, хотелось, чтобы он умер. Хотелось, чтобы природа уничтожила то, что совершила. Потом мне стало жалко его. Мне показалось, что он любит меня. Но это было не так. Он из вежливости делал вид, будто любит. Он был очень предупредителен и все время боялся меня обидеть. Его деликатность только осложняла положение. Напрасно я рассказываю тебе об этом. Все равно ты ничего не поймешь, потому что ты не был девушкой и тебя не лишали невинности.
Мне стало не по себе, я вдруг почувствовал себя ответственным за всех парней, которые лишают девушек невинности. Я представил себе паренька, который, тоскуя по девушке, прикидывается пламенным, нежным возлюбленным, а потом, в лучшем случае, бывает предупредителен и вежлив. Представил себе я и девушку, с ее мечтами и надеждами, которых хватило бы на всю жизнь и даже больше, и как они в несколько секунд развеиваются в прах. И подумал, что на вечере я начал флиртовать с Агнешкой от скуки, просто так, может, отчасти из-за Йовиты, потом влюбился в нее, а теперь сам не знаю, люблю я ее или нет, и вообще все, что происходит, это выдумка или реальность. Но нежность, которая на меня внезапно нахлынула, была не выдуманная. Агнешка лежала какая-то присмиревшая, беззащитная. Она отвернулась, а мне казалось, что у нее на глазах слезы. Я нежно погладил ее по волосам, и вдруг она дернулась и укусила меня за руку. Так не кусает любовника женщина в постели, так кусается озлобленный человек или собака. «Ай!» – крикнул я, словно мне прищемили палец дверью. Должно быть, это выглядело смешно, потому что Агнешка засмеялась.
– Прости, – сказала она и поцеловала меня в укушенное место. – Зачем ты меня дразнишь?
– Я? Дразню тебя?
– А кто же? Задаешь мне глупые вопросы, которые заставляют меня говорить о том, о чем я не люблю говорить. Очень больно?
– Конечно, больно. Смотри, даже следы зубов остались.
– Бедненький, покажи.
Я показал руку, и она опять укусила меня так же сильно, как в первый раз, и я снова крикнул: «Ай!»
– А это знаешь за что? – спросила она.
– Нет. Откуда же мне знать?
Она держала меня за
– За то, что укусила тебя в первый раз, за то, что я валяю дурака, что говорю вещи, которых не хочу говорить, что я веду себя так, как никогда не вела и как не хочу себя вести. Понимаешь?
– Ничего не понимаю, но это неважно.
– Ты знаешь, когда чаще всего женщины плачут?
– Разумеется. Когда они умиляются над собой.
– Вот и нет! Когда они делают то, чего решили не делать.
– Ты только что плакала?
– Кто тебе сказал, что я только что плакала? Хочешь, чтоб я еще раз тебя укусила?
– Если тебе все равно, то я предпочел бы, чтобы на этот раз ты меня ущипнула. Мне нравятся перемены.
Она ущипнула меня. Не очень больно, но чувствительно.
– Все-таки почему ты спросил меня, сделала ли я в жизни подлость? В чем дело?
– Дело в том, что я совершил нечто такое, и это не дает мне покоя.
– Поглядите на него! Ты кого-нибудь убил? Или обокрал? Совратил несовершеннолетнюю?
– Что-то в этом роде. Я оказался неблагодарным. В известном смысле, я предал кого-то, кто сделал для меня многое.
– Хо-хо! Это звучит интригующе. Уж не следует ли это понимать так, что ты именно в эту минуту платишь кому-то черной неблагодарностью?
– Ничего подобного! Речь идет о другом. Я предал моего учителя. Впрочем, это было давно, лет – И не думал, – сказал я и повернулся к Агнешке спиной.
Она попробовала насильно повернуть меня на другой бок, но я сопротивлялся. Я понимал, что веду себя как мальчишка, но я знал: это Агнешке нравится, и продолжал сопротивляться.
– Дорогой, – шепнула мне на ухо Агнешка, – не будь таким глупым. Ну, повернись ко мне. Сейчас ведь не время решать отвлеченные проблемы бытия. Мне хорошо с тобой и хочется забыть обо всем, что не имеет к нам с тобой прямого отношения. Послушай, ты начинаешь меня злить, вот увидишь…
Она обнаружила мое слабое место: стала меня щекотать. А я ужасно боюсь щекотки и, когда меня щекочут, совершенно теряю над собой власть. Корчась, смеясь и вскрикивая, я не в состоянии был сохранить серьезность и достоинство. Агнешка, обрадованная своим открытием, торжествовала. Наконец мне удалось схватить ее за руки, и она из победительницы превратилась в побежденную. Поглядывая на меня исподлобья, испуганно и вместе с тем надменно, она лихорадочно и скрытно обдумывала, как вырваться из западни. При этом она напоминала мальчишку, которого застали за кражей яблок. Я посматривал на нее свысока, с оттенком презрения и превосходства, ее глаза на мое презрение отвечали ненавистью, и непонятно было, всерьез это или в шутку, пока Агнешка не улыбнулась, тогда я тоже улыбнулся. Мы улыбались оба. И хотя я все еще держал ее за руки, но уже иначе, и нет на свете ничего лучше, чем улыбка примиренных возлюбленных, а ссорились они по-настоящему или шутки ради – не так уж существенно.
Позавтракали мы в сумерки, часов около пяти, разумеется, тщательно одевшись к завтраку. В окно виден был курган Костюшки. На багряном после солнечного морозного дня небе он казался вырезанным из черной бумаги. Мы молча постояли у окна, потом Агнешка сказала, что ей пора, а я не спрашивал, куда и почему она уходит, и не удерживал ее, и даже не предложил проводить: чувствовал, что ей этого не хочется. Мы поцеловались в дверях быстро и мимолетно, как люди, которые не хотят затягивать прощания.