Диссиденты

Подрабинек Александр Пинхосович

Через полчаса Саша является с двумя адъютантами – Таней Осиповой и Ириной Гривниной.

– Знаменосцы при знамени, – ехидничает Люда.

Проходят на кухню, усаживаются рядком у стенки, мы – напротив них. Здесь и подошедший недавно Володя Борисов.

– Объясни, Саша, по каким мотивам ты решил остаться?

– Я уже сказал, Володя.

– Меня тогда не было, пожалуйста, повтори.

– Нельзя поддаваться шантажу КГБ, Комитет бросает нам кость, поднять ее – значит отступить, стать ренегатом.

– Можно яснее?

– Еще

до того, как нас связали, мне и Кириллу грозило близкое заключение, папе – более отдаленное, и каждый был к нему готов. Что же изменило предложение Белова? Угроза та же, но появилась возможность ускользнуть. Это и есть кость, подброшенная КГБ. Схватить ее можно только из трусости.

Его аргументация производит на меня впечатление, так как я охотно становлюсь на точку зрения противника, пока не подберу контраргументы, а нахожу их обычно не скоро.

– Мы много подбираем косточек, – замечает Володя, – зарплату, квартиру, возможность жить. Может, и от них отказываться?

– Всему есть мера.

– Почему согласие уехать не входит в эту меру?

– Новая ситуация, новый подход, – добавляет Саша Соболев, муж Люды. – Доводы при одной непригодны для другой, сейчас ситуация заложничества.

И они правы, все по-своему правы, но я не могу разобраться, кто правее; наверное, не с того конца подходим.

– Есть и другие доводы, – говорит мой Саша. – Отказавшись ехать, мы обрываем цепь заложничества. КГБ не решится больше прибегнуть к нему, и тем, чья очередь за нами, будет легче.

– Та-та-та, – насмешливо возражает Ира Каплун, – заложничество вечно, это слишком прекрасный прием, чтобы КГБ от него отказался. Учтет опыт и станет хитрее изощряться.

– И так изощренно, все мы заложники у государства. Мужа сажают, жену гонят с работы, детей не пускают в институт…

– Не те примеры берешь, к этим лишениям мы всегда готовы.

– А вот другие. Солдатов в лагере, он болен. Его сына тоже посадили, отцу обещали отпустить сына, если он, отец, подаст прошение о помиловании. Небольшая уступка, но он на нее не пошел, не подобрал кость.

– Как это «небольшая уступка»? – не сдается Ира. – Ходатайство о помиловании – это отречение от своих убеждений. От тебя это разве требуется? Уехать по принуждению – не отказ от убеждений.

– Но отказ от себя.

Опять все правы, и опять они не о том. У меня мелькнула мысль, но я ее упустил.

– Не понимаю, при чем тут Кирилл? – тихо вставляет Ляля.

А, вот она, моя мысль, теперь я вооружен, ибо проник в суть проблемы!

– Иногда приходится отступать, Саша, и жертвовать собой ради других, – продолжает Ляля.

– Это именно то, чего добиваются господа из КГБ, Адель Семеновна. Если они сейчас подслушивают, то аплодируют вашим словам.

Я оскорблен за Лялю: сближать ее с КГБ! Скоро к таким сопоставлениям я привыкну, но сейчас возмущен.

– Бесстыдник ты говорить такое, сын мой. И вы все, извините, говорите не по сути, Адель Семеновна ближе всех подошла

к ней. КГБ создал ситуацию заложничества, невыносимо тяжелую, подлую ситуацию. Знаете, из какого расчета? Что мы люди, а не мразь. И по-твоему, чтобы воспротивиться КГБ, мы должны перестать ими быть? Мы должны игнорировать КГБ и выбрать собственное решение, не смущаясь его совпадением с расчетами КГБ. Ты дышишь, как и эти господа, воздухом, так что же, в пику им ты должен повеситься?! Что тебя держит тут? Стойкость, мужество… Честь тебе и хвала, но здесь они неуместны, их покрывает иной образ мыслей и чувств. Знаешь, почему ты не можешь сойти с привычной колеи? Поддался тщеславию. Как же, весь мир будет греметь, эфир сотрясаться: вот он, настоящий герой, необыкновенная личность! – Я задел Сашу за живое, но он не успевает мне ответить.

– Вы оскорбляете Сашу, Пинхос Абрамович! – возмущенно вскакивает Таня Осипова.

– Я знаю, что говорю, я знаю сына двадцать четыре года.

– А я всего год, но лучше вашего!

– Пожалуй, лучше, – соглашается с ней Саша. Вмешательство Тани позволило ему сдержаться, и он спокойно продолжает: – В конце концов, у вас с Кириллом есть еще выход.

Еще выход? О чем он?

– Ну да, вы можете от меня отказаться. Ты – от сына, он – от брата, и оба – от демократического движения. Как Петров-Агатов.

Поднимается такой шум, что вбегает Рэд навести порядок. Крики, покрасневшие лица, сильные жесты. Сашины слова меня не задели, он просто ответил мне зубом за зуб, я его оскорбил, он пытался отплатить тем же.

– Успокойтесь, он так не думает, хотя сказал свинство. Давайте без лишних эмоций!

Призыв в конце концов действует, водворяется тишина.

– Мы слишком глубоко копаем, – начинает Саша Соболев, – все на самом деле проще. Кириллу грозит гибель, ты, Саша, решаешь его судьбу. Берешь ты ответственность за его жизнь?

– Больше всего вас заботит жизнь, есть ценности выше.

– Жизнь – такая мелочь? – мельком вставляет Володя.

– Заботит не только его, но и твоя жизнь. Тебя совесть замучает, если с ним что-нибудь случится и ты поймешь, что по твоей вине. Я борюсь против тебя за тебя, – замечаю я.

– Не будем уклоняться, – предлагает Соболев. – Так вот, берешься ты отвечать за Кирилла?

– Он сам за себя отвечает, и, кстати, не понимаю ваших волнений, Кирилл согласен отсидеть, и я не вижу, почему должен ему мешать.

Кирилл? Сидеть? С чего он взял, что за чушь!

– Не далее, чем несколько дней назад, Кирилл мне недвусмысленно сказал, что предпочитает визу заключению, – говорю я.

– А мне не далее, чем в те же дни, и тоже недвусмысленно, что предпочитает заключение визе.

– Ты передергиваешь, Саша, он предпочитал визе политический лагерь, а уголовному – визу. С тех пор прошла вечность, он сидеть не хочет, потому что понял: предъявят 218-ю статью, в лучшем случае 1901, но не 70-ю, по которой попадают в политический лагерь.