Дитя Ковчега

Дженсен Лиз

И тут парнишке лет двадцати с костлявыми коленками, порядком набравшемуся, пришла в голову блестящая идея – залезть на каминную полку, где хватало места для троих, и провозглашать с нее тосты в честь нас и скорого посвящения. Кое-какие украшения пришлось для этой цели снять, и я нервно наблюдал, как Фартингейл смел на пол мою ракушку, а Гэнни щупал ножик для рыбы, подарок матери Томми. Также убрали мою Библию, и яйцо ската, и «Мировую историю» Хэнкера, и «Ракообразных» Германа, а все мои сушеные тыквы бесцеремонно сдвинули в сторону. Я не отрывал взгляда от

склянки; я не хотел привлекать к ней внимания, но беспокоился за ее сохранность. Я обеспокоенно смотрел, как Фартингейл не без помощи Гэнни откатил ее в дальний конец полки. Наверное, Фартингейл заметил мой взгляд, потому что емкость тут же привлекла всеобщий интерес.

– Что там, Фелпс? – спросил Фартингейл, подцепляя склянку.

Я промолчал, но сердце мое разверзлось в страхе.

– Тайна? – не унимался Фартингейл. Он с тысячи шагов различал малейший признак слабости.

– Да, расскажи нам, что ты в ней хранишь! – потребовал Поппл. – Это ром?

Это Поппл как-то обозвал меня – из-за моего искреннего уважения к Настоятелю (прости, читатель, что повторяю эти грубые слова) – «жополизом».

– Или маринованная селедка? – гадал Фартингейл. Он знал, что я из рыбацкой деревушки. От меня добивались отпета.

– Может быть, тост? – неуверенно предложил я, но Поппл уперся рогами – пусть я объясню, что в склянке. – Ничего особенного, – сказал я. – Мне оставил это отец. – Но Поппл продолжал яростно настаивать. Я подумал, как бы солгать, но неправда всегда давалась мне с трудом, ибо за нее мне с таким постоянством доставалось в детстве, поэтому в голову ничего не приходило.

– Ну? – настаивал Фартингейл. – Что это за ужасная тайна? Это съедобно?

– Нет! – в ужасе закричал я. Господи, не дай им съесть человеческую плоть!

– Животное, овощ или минерал? – спросил другой студент.

– Животное, – выдавил я. Мне хотелось одного: чтобы они перестали. И я выпалил: – Смею предполагать, что это пуповина, – я умолк, – которая некогда соединяла меня с матушкой.

На этих словах комната взорвалась какофонией смеха, издевок, колкостей, гиканья и свиста, и склянка вместе со смущенным и несчастным владельцем стала объектом веселья и насмешек.

– Тащите ее сюда! – крикнул Фартингейл, заводя всех. – Давайте исследуем ее поближе.

– Да, точно, – согласился Поппл. – Киннон у нас медик. Он может высказать свое мнение о здоровье этого занимательного предмета.

– Там не на что смотреть, – завопил я. – Не на что!

Почти что правда; жидкость в склянке из-за тепла от камина помутнела еще больше с того дня, как я привез ее из Тандер-Спита. Пуповина смотрелась неясным разводом.

Но Киннон, молодой студент-медик, непреклонно настаивал, что должен ее осмотреть, так как в последнее время весьма интересуется акушерством и гинекологией (тут он подмигнул однокурсникам), и вернет мне склянку, как только мельком глянет на интересующий его объект.

– Пожалуйста, умоляю, осторожно! – закричал я, когда мою склянку – вдруг ставшую для меня необычайно ценной – спустили с полки. Я наблюдал,

как ее передают над головами Киннону, который стоял у дверей рядом со студентом, курившим трубку.

– Что-нибудь может загореться! – Я был близок к обмороку.

Я плюхнулся в кресло и молча начал молиться. Киннон, прищурившись, заглянул в склянку.

– Можно, я ее открою? – в конце концов, спросил он, борясь с крышкой.

– Да! – подбодрил его Фартингейл. – Давайте все посмотрим!

– Нет, прошу вас, не надо! – выпалил я во внезапном приступе необъяснимой паники. Мой позвоночник содрогнулся. – Это фамильная реликвия, – слабо добавил я.

На этом вся комната снова рассмеялась, а женщины презрительно завизжали. Одна из них завязала юбку высоко над талией, и два пьяных студента оттягивали резинки ее панталон. Я взлетел с кресла и как можно быстрее ринулся через толпу, чтобы вернуть склянку. Это зашло слишком далеко. Ощутив внезапный прилив воли и необычайной смелости, я постарался выхватить склянку, но Фартингейл уже забрал ее у студента-медика и теперь держал высоко над головой. Я видел, как со дна поднимается осадок, полностью скрывая белесый орган.

Фартингейл влез на стол.

– Ну что, открыть ее? – закричал он.

– Да!

Большинство гуляк, дошло до меня, уже набрались; женщина в панталонах сунула руку в брюки одному из студентов и теперь что-то там вертела. Студент постанывал.

– Нет! – горестно воскликнул я и, пошатываясь, прыгнул вперед за склянкой. Я умудрился было схватить ее одной рукой, но на чем-то поскользнулся – без сомнения, на кожуре банана – и ослабил захват. Фартингейл потянул склянку, и в хаосе мельтешения рук емкость полетела вниз.

И разбилась внезапно и пугающе у ног Киннона.

Ад кромешный!

От лужицы на полу поднимался ужасный едкий смрад, и комнату мгновенно охватила паника – все прикрывали руками лица, давясь вонью.

– Быстрее! Уходим! – завопил Поппл сквозь кашель. – Открывайте дверь, пока мы не задохнулись!

– Несите воду! – давясь, кричал Гэнни. – Залейте это!

Все шумно и беспорядочно ринулись к двери, спасаясь от испарений; кто-то еще поскальзывался на банановых шкурках. кто-то визжал, кашлял, кричал, все в слезах, у всех течет из носа. Глаза жгло от химии и слез, но я остался стоять – взирая на разбросанные по полу осколки стекла и мою пуповину. Я застонал.

Киннон, студент-медик, зажал нос и присел на корточки, чтобы ее разглядеть. Кашляя, мы на пару рассматривали предмет.

– Странная у вас была мать, мистер Фелпс, – проронил он. – Сыграть с сыном такую шутку.

– Шутку? – слабо переспросил я. – То есть, шутку? – Голова шла кругом.

– Ну что, приятель? – спросил Киннон. – Пойдем отсюда?

Но я не смог ответить. Киннон вытер рукавом рот и нос и снова закашлялся.

– Как это шутку? – в конце концов пробормотал я. Голос у меня звучал, как у миссис Фелпс на смертном одре. И вдруг я увидел ее черное легкое на белой простыне. Она думала, это ее душа. – Какую шутку?