Дитя Ковчега
Шрифт:
– Что? – выдохнул я.
– Пуповина, если верить миссис Ферт, – повторил он. Миссис Ферт работала у него экономкой. Священник все еще не мог скрыть глубокого отвращения в голосе. «И в какой скверной пастве я оказался, – наверное, размышлял он. – И почему мне так не повезло, и я обязан вытирать грязь – последствие духовного кризиса другого священника!»
Я поднял склянку к глазам: в самом деле, за крутящимися разводами темного рассола притаился белесый предмет. И тут я захохотал – но в смехе звучала истерика.
– Мне проводить вас до двери? – произнес Заттортруб, словно зачитал приговор. – Думаю, вам лучше уйти. – «Яблоко
Я завернул склянку в старую скомканную обертку из-под рыбы и удалился.
Вернувшись в кузницу, я рассказал Томми, что случилось. Я показал склянку, и мы оба уставились на нее.
– Миссис Ферт сказала Заттортрубу, что это пуповина, – пояснил я.
Томми фыркнул:
– Значит, не яд, – сказал он. – Спросим у Джесси. Она родила ребенка. Должна знать.
Джесси отцепила Николаса от бедра и плюхнула на пол. Вытерла руки о передник и глянула на емкость.
Через некоторое время она ответила:
– Да, думаю, миссис Ферт права. Это пуповина.
Мы с Томми переглянулись. Полная бессмыслица. Но после этого отец сошел с ума. Может, сумасшедший и увидел в этом смысл.
Когда я на прощание пожал Томми руку, зажав подмышкой склянку, запакованную в бумагу из-под рыбы, тот решительно улыбнулся и похлопал меня по спине:
– Мы ведь даже не испугались, верно? – сказал он. – Такой маленькой и глупой штуковины? – Но в голосе явно не доставало привычной искренней убежденности, а слова так и не смогли ни унять тревогу в моем сердце, ни ослабить внезапное напряжение в сфинктере.
Я вдруг понял, что до этого визита в Тандер-Спит паразит Милдред все меньше меня беспокоила. Но теперь вернулась, жаждая мщения. Что-то не так. Как нить водорослей определяет приближение грозы, так и мой червь, к ее чести будет сказано, чувствовала зло.
В то же время мне не давал покоя вопрос практического характера: стоит ли закопать пуповину или сжечь? Или оставить как есть – плавать в склянке? Все-таки замаринованная человеческая плоть – единственное наследство, о котором я знал. Передо мной встала дилемма – пусть и не из тех, над которыми я бился в Семинарии, в духе фундаментальных вопросов, обладал или не обладал Адам пупком. Нет, что делать с безымянной пуповиной, когда ее вручают вам в склянке как единственное ваше наследство?
Сложно найти две проблемы, что были бы дальше друг от друга, хоть обе – пупы земли.
По дороге назад я сидел в вагоне, прижимая склянку к груди; остальные коробки были сложены на багажной полке. Я представлял внутри крошечную полоску плоти, что некогда соединяла ребенка и его мать.
Чьего ребенка и чью мать?
Почему Акробатка продала склянку моему отцу?
И почему тот ее сохранил?
Неужели уже тогда я догадывался об ответах на эти вопросы, но отрицал их всей душой?
Я пребывал в горестном состоянии, когда наконец вернулся в свое жилище, где миссис Фуни, заметив, что я бледен, засуетилась надо мною с бутылками горячей воды, чашечками чая и домашней сдобой, а Тилли прикладывала мою раковину к уху, слушала море и болтала о куклах на полу кухни. В конце концов я не смог более выносить эту домашнюю умиротворенность: глаза мои наполнились слезами, и, извинившись, я выбежал прочь, прижимая склянку к груди.
Несколько дней я провел, запершись в спальне, пребывая в глубоком, бездонном упадке духа: я смотрел на склянку, а склянка смотрела
Но я этого не сделал; я поставил ее на каминную полку – словно единственное, что осталось у меня в мире.
Я буквальна переполнина этим лекарствам, оппиям. Мы в Мори уже пять или шэсть месяцэв, как гаварит Хиггинс. Кавчех запалняица, и чем большэ он запалняица, тем большэ дают нам оппия. Пустых клетак асталась очинь мала. Всю ноч – вой, крики и пуканне. Хиггинс, Стид и Баукерсутками играют в карты. Капканн пьет свой КЛАРЕТТ и гаварит пра Калещую Каралевы и времена рабатаргоат.
И што нам нужэн НОВЫЙ МИР, де никаму не предеца РОБОТАТЬ. Все гаварит и гаварит аб этай идеи. Мой Другой Бизнэс, как Он эта называит.
Затем мы дастигаем берегоф МАРОКА.
Ой, Дарагуша. Гатова разделить свой ДОМ с милым ДЖЭНТЕЛЬМЕНАМ? гаварит мне Капкан, пакручиная УССЫ.
Глава 21
Метаморфоза
Нет дыма без огня, верно? Так ведь говорят о слухах. Огонь может вспыхнуть везде, где есть трутница и кремень или молния. И никогда не скажешь, куда поползет пламя или поплывет дым.
Вот каков последний слух, переходящий из уст в уста в лондонском обществе: мисс Фиалка Скрэби – говорят, анонимный соавтор противоречивой книги мсье Кабийо «Cuisine Zoologique: une philosophy de la viande», изданной на прошлой неделе, – ко всеобщему потрясению, стала воинствующей вегетарианкой.
Более того, этот слух – правда.
Мистер Генри Сольт, последний раз видевший мисс Фиалку Скрэби, когда она удалилась с честного собрания неплотоядных, что-то бормоча о свиной отбивной, был приятно удивлен ее присутствию на ноябрьской встрече Вегетарианского Общества – события, в ходе которого гость-вегетарианец, бывший владелец скотобойни, произнес назидательную речь, и состоялась выставка гравюр, изображавших ужасы вивисекции.
В конце собрания Фиалка Скрэби, морщась в равной степени от волнения и возбуждения, приблизилась к трибуне, неся закрытое серебряное блюдо, и сделала объявление.
– Меня зовут Фиалка Скрэби, и я пишу книгу о вегетарианской кухне, которой надеюсь бросить вызов достижениям самой миссис Битон!
Вот! Сделано! Фиалка прикусила губу и скромно опустила взгляд на свое увенчанное крышкой блюдо.
Публика, до которой долетали слухи об обращении Фиалки, ахнула и зашепталась, поражаясь интригующей смеси скромности, самонадеянности и увлеченности молодой женщины. Жир, ничего не подозревающий о впечатлении, которое произвела хозяйка, критически изучал плакат. С ужасным изображением таких же, как он, собак в клетках, снова напомнивший ему худшие моменты его щенячьего детства. Рот Жира пересох от страха, и он тяжело задышал, высунув язык, словно кусок ветчины.