Дитя мрака

Рослунд Андерс

Нильс Крантц приподнял бело-синюю ленту, пропуская Гренса и Сундквиста на место преступления.

— Следуйте за мной.

Последний участок туннеля. Значительно более короткий. На взгляд Гренса, метров пятьдесят.

Здесь, в конце коридора, было темнее. Люминесцентных ламп не так много, и светили они послабее. А может, все дело в стене, которая хуже отражала свет, в старом, шершавом бетоне.

Примерно на полпути стояли восемь коек, одна возле другой. Большие, тяжелые, с металлическими спинками, на колесах. Склад посреди коридора. В больницах такие

импровизированные склады возникают часто и совершенно спонтанно по причине нехватки места.

Труп лежал на самой дальней койке.

Женщина.

То, что раньше было женщиной.

Нильс Крантц остановился, у него за спиной Эверт Гренс нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Хотел подойти ближе, ему необходимо увидеть ее, увидеть лицо мертвой женщины, которое на ближайшее время станет частью его самого.

Я никогда не говорил с ними.

Я вообще редко когда видел их раньше.

Но после их смерти мне приходится разделять их мысли, их привычки, их будни. Я вдруг должен знать, что они ели на завтрак и с кем последний раз имели половой контакт, ездили ли они на работу на велосипеде или добирались на метро. Я знаю мало кого из живых, мне вообще на них наплевать, зато, черт побери, о множестве покойников я знаю больше, чем о себе самом.

Она лежала так спокойно.

Некоторые из них словно бы лежат спокойнее других.

Волосы у нее черные, довольно короткие, прямые. Может статься, цвет не природный. Слишком уж темный, такой часто получается, когда волосы красят дома.

Лежала она на спине, в верхней одежде. Куртка застегнута на все пуговицы и пропитана кровью, ткань буквально одеревенела от жидкости, которая давно успела засохнуть.

На вид ей лет сорок.

— Давно?

Людвиг Эрфорс, судмедэксперт, помедлил, глядя на труп:

— Это убийство, Эверт.

— Давно?

— Она пролежала здесь несколько дней.

Волосы, одежда, возраст. Они стояли возле человека, у которого пока нет имени, и формулировали все то, что полагается на первом этапе расследования убийства.

Собственно, следовало бы поговорить и о ее лице.

И они, разумеется, это сделают. Всего через несколько минут. Просто лучше немного подождать, ничего пока об этом не говорить.

И Гренс, и Свен Сундквист, и Нильс Крантц молчали. Даже Эрфорс, который каждый день резал мертвые тела, говорил об этом только в диктофон, упрятав реальность в заумные медицинские термины.

Ведь на лице у нее кое-чего не хватало.

Не было кожи.

Лицо словно изрыто ямами.

Настоящее время

четверг, 9 января, 11:30

церковь Святой Клары

Ну и холодина.

Джордж стоит на коленях в снегу, когда-то белом. Но теперь, когда его утоптал народ, спешивший наискось через церковный двор в стремлении срезать пару метров и сэкономить секунду-другую или просто не привыкший ходить по расчищенным дорожкам, — теперь снег стал другим, приобрел цвет земли и асфальта.

Джордж озяб

и мечтает вернуться в тепло и тишину. Наверно, виноват ветер, в январе он особенно силен, насквозь пробирает через толстые куртки, не спрашивая позволения.

Но хуже всего наркоманы… Весь снег изгадили, из-за них ему приходится по нескольку раз в день елозить на коленях, наводить порядок. Ведь он следит и за двором, он из тех церковных сторожей, что гордятся своей работой.

Они уже давно тут шастают, разрывают могилы у южной стороны церкви, наркотики там прячут. Даже мертвым… Он громко вздыхает. Даже мертвым нет покоя; когда общество изгоняет торговцев с бетонных площадей и улиц, торговцы наркотой ищут в городе другие места, к примеру церковь по соседству, люди в форме, похоже, редко ищут их здесь.

Он снимает перчатки, кладет их на грязный снег, ставит на место кусок могильной плиты, прижимает изо всех сил, закрывая дыру, чтобы торговцам негде было оставить свое зелье.

Джордж встает на ноги, озирается по сторонам. Уже почти полдень, а светлее, должно быть, не станет, зима как-никак, об эту пору года что рассвет, что вечер — все едино, разницы нету. Он идет к главному притвору, скоро служба, надо проверить, все ли на месте, не капает ли на пол стеарин с белых свечей, загружены ли тележки с библиями и псалтырями.

Он думает о ней. О той, что вот уже почти три часа сидит в пустой церкви, неподвижная, молчаливая, в середине одного из передних рядов. Все утро он изредка поглядывал на нее, такая молоденькая, и пахнет от нее больно уж резко, непривычно, лесным пожаром и дымом, а еще чем-то кислым, немытым.

Плечи у нее худые, волосы длинные, спутанные — вот и все, что можно видеть. Сквозь пленку, что покрывает ее кожу, не пробьешься — маска, щит, стена.

Она ребенок. Но горе у нее взрослое.

Целый час он выставлял металлические цифры на алтарной доске, и двигал стулья возле купели, и менял покровы на двух столах. Раннее утро миновало, близился полдень, только тогда он подошел в первый раз.

Постоял у ее ряда, тихонько шагнул ближе, посмотрел на нее и спросил, как она себя чувствует, не нужна ли помощь, если что — он поможет, такая у него работа здесь, в церкви.

Она смотрела прямо перед собой. На глазах та же странная пленка.

Он постоял еще немного, продолжая задавать свои вопросы, пока она в конце концов вроде как откликнулась на его присутствие. Веки чуть заметно затрепетали, из груди раз-другой вырвался тяжелый вздох. Возможно, она даже поняла, что он ей говорил.

Стало быть, не психопатка, не кататоник, просто хочет, чтобы ее оставили в покое.

Он снова открывает дверь, входит. Очутившись в тепле, облегченно переводит дух, снимает тяжелую куртку.

Она сидит на том же месте.

В церкви собралось много прихожан, десятка три, а может, даже четыре, как обычно в будний январский день. Большинство ему знакомы. Они входят с мороза, кивают ему, зажигают свои свечи, садятся, как привыкли, — одни здесь, другие там.

Но в ее ряд никто не заходит.