Дитя общины
Шрифт:
– Впрочем, – продолжал начальник, – я человек не зловредный. И у меня есть сердце. Все мы люди и должны помогать друг другу.
– Ваша правда! – воскликнули поп со старостой, лица их просветлели. – Мы ничего… мы того… как прикажете!
– Знаю, знаю. Вы хорошие люди!
– Да мы… – ликовал староста. У него тотчас перестала свербить лодыжка, и он едва не подскочил и не обнял начальника.
– Вот поэтому, – продолжал начальник, – я сделаю для вас то, что для других не сделал бы никогда.
– Спасибо, господин начальник! – запели оба и от умиления прослезились.
– А
– Кого же нам еще слушать, господин начальник! – усердствовал батюшка.
– Значит, так. Вы держите ребенка у себя как дитя общины, как сироту, а подрастет, сами знаете, что делать…
– Золотые слова, господин начальник!
– А ту жалобу, что с собой принесли, порвите. Регистрировать я ее не буду. Лучше, чтоб в архиве и следа не было об этом ребенке.
– Лучше, лучше! – убежденно согласились поп со старостой.
– И не забывайте, – добавил начальник, – что оба вы были у меня в руках, и другой на моем месте такое бы вам устроил, что вы бы вовек не расхлебали. А я вам помог, не забывайте об этом!
– Уж не забудем, господин начальник! – откликнулся староста так умильно и приторно, как умел только он.
– Вот так! А теперь идите! – приказал господин Еротий.
Они еще раз поблагодарили уездного начальника, раз пять поклонились и пошли. Когда они были уже в дверях, начальник еще раз напомнил им:
– И смотрите же, помните, что я спас вас от больших неприятностей, а то бывает, порог переступят и все забудут.
Они обернулись и снова стали убеждать уездного начальника, что никогда, никогда не забудут. Из уездной канцелярии они направились на постоялый двор, где остановились, но по пути ни разу не взглянули друг на друга и не сказали ни слова.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ, в которой по некоему городку едва не разнесся слух, что поп родил
Еще на подходе к некоему городку батюшка, староста и лавочник сделали привал и договорились, как будут действовать. Перво-наперво надо было решить, кому внести в город ребенка. Батюшка отказывался это сделать, староста с лавочником тоже не соглашались. После длительных препирательств порешили, что батюшка пронесет ребенка под рясой.
Потом возник вопрос, как быть с ребенком, когда они пойдут к уездному начальнику. Договорились, что в уездную канцелярию пойдут батюшка со старостой, а лавочник останется на постоялом дворе и будет сидеть с ребенком. По дороге купили бутыль молока и деревянную ложечку, чтобы покормить младенца, если он заплачет.
Еще порешили прятать младенца от всех, а то в городе сраму не оберешься, и поэтому сразу взять отдельный номер, запираться изнутри и не открывать никому.
Договорившись обо всем этом, они спокойно ступили на улицы городка. Единственная неприятность по пути случилась тогда, когда с ними поздоровался поп Илия. В тот же миг ребенок под рясой попа Перы заверещал так, будто его резали. Можно представить себе, как взвился поп Пера, едва не уронивший Милича, а поп Илия шел и все оглядывался и удивлялся, что это случилось с сельским батюшкой, почему
– Не иначе, как укусила бешеная собака! – решил про себя поп Илия, перекрестился, чтобы его бог миловал от такой беды, и пошел дальше.
Придя на постоялый двор, они тотчас потребовали номер, шмыгнули в него, заперлись, и батюшка свалил свой груз на постель.
Хозяину этого заведения бросилось в глаза, что поп что-то пронес под рясой и что вся троица сразу же закрылась в номере и о чем-то там долго шепталась, но он только пожал плечами, будто хотел сказать: черт с ними, мне какое дело!
Потом батюшка со старостой отправились к начальнику, а лавочник остался сидеть с ребенком и снова заперся в номере. С чем вернулись от начальника батюшка со старостой, мы уже знаем, а каково было лавочнику Йове, когда ему сообщили о результате, можем себе представить. Запершись в номере, они расселись по кроватям и стали тихо договариваться.
– Я его обратно в село ни за что не понесу! – сказал староста.
– Зачем же ты тогда обещал начальнику? – спросил батюшка.
– А разве я?… Как было не пообещать? Если бы он приказал унести всех детей из города, я и это пообещал бы. И не потому, что он строг, а потому, что дело свое знает.
– Еще как знает! – покорно согласился батюшка и добавил вполголоса: – Ничего другого теперь не остается, как взять тебе, староста, ребенка в дом!
– Мне? – вытаращив глаза, сказал староста. – Это ты возьми его к себе! Мало было у меня неприятностей дома из-за этого ребенка? Нельзя мне его к себе…
– Тогда вернемся в село и будем по-прежнему содержать его как дитя общины, – предложил поп.
– Послушайте, люди, – сказал лавочник, впервые в жизни собравшийся дать дельный совет, – а что бы нам поискать здесь, в городе, какую-нибудь бедную женщину… Мы платили бы ей каждый месяц, она смотрела бы за ребенком, и не надо было бы нести его в село.
Все воспряли духом и посмотрели на Йову с таким удивлением, будто перед ними был человек, который изобрел железную дорогу. Йова осмелел и встал с кровати.
– Мое дело предложить, а там как знаете!
– Эх, Йова, благослови тебя бог! – сказал батюшка.
– Умница ты, Йова, – добавил староста.
И они продолжали шептаться. Условились, что в этот вечер в село не вернутся, а останутся в городе, батюшка будет сидеть с ребенком, староста же с Йовой пойдут по городу, найдут какую-нибудь бедную женщину и договорятся с ней.
Перед уходом Йова сбегал еще за молоком, чтобы было чем батюшке покормить ребенка, если заплачет. Потом лавочник со старостой ушли, а батюшка заперся изнутри.
Сидел батюшка так часа два, а когда ребенок заснул, он тихо вышел из номера, запер за собой дверь и отправился размять ноги. На улице он посмотрел направо и налево, не идут ли староста с Йовой, так как ему надоело сидеть взаперти. Уж скоро вечер, а их все нет.
Стоит он перед постоялым двором, и подходит к нему хозяин, низкорослый грязноватый человечек в расстегнутой безрукавке, служившей ему пиджаком.