Дитя общины
Шрифт:
– Ладно. Ты иди на место происшествия, посмотри, что к чему, а я тем временем что-нибудь придумаю.
Староста отправился «на место происшествия», а по пути завернул к попу. Батюшка собирался на отпевание, и, пока попадья готовила ему епитрахиль и прочее, он уселся в саду под ореховым деревом на вынесенный из дому диванчик и уплетал почки, жаренные на углях. Завидев старосту, он крикнул:
– Иди сюда, видишь, жир какой, что молоко топленое!
Но старосте было не до почек, он сел рядом и стал шептаться с батюшкой. О чем они шептались, мы с вами уже
От батюшки староста пошел к лавочнику. Как потрясла новость лавочника, можно себе представить хотя бы по тому, что он одной крестьянке вместо ста граммов риса отвесил больше килограмма, и крестьянка впервые вышла из его лавки в полной уверенности, что он честный человек.
От лавочника староста направился к «месту происшествия». Зайдя на мельницу, чтобы порасспросить обо всех обстоятельствах побега, он узнал от Савки, что Аника встала на заре и сказала, будто ей надо к попадье, да так и не вернулась. Свои наряды она прихватила с собой.
Пока Савка рассказывала, в одном из закутков мельницы запищал младенец Милич; староста презрительно посмотрел в его сторону, сплюнул, вышел из мельницы и зашагал, не оборачиваясь.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ, в которой как крестьяне села Прелепницы, так и сам автор романа находятся в замешательстве в связи с событием, рассказанным в предыдущей главе
Дело было нешуточное: Аника сбежала, а Милича оставила. Задумался батюшка, задумался писарь, задумался лавочник, задумался староста, задумался, поверьте, даже автор этого романа. В конце концов, штука эта совсем не простая. Хоть ребенок и маленький, однако его вполне достаточно, чтобы всех нас привести в замешательство. Вот если бы Аника сбежала и оставила мужа, это нас озадачило бы меньше, хотя ребенок по сравнению со взрослым мужчиной кажется незначительной малявкой.
Совсем другое дело было бы, если бы дитятко малость подросло. Тогда нет ничего проще: отдал его в обучение ремеслу, и гора с плеч. Большие дети и разумнее: с таким бы и батюшка, например, мог побеседовать.
«Мальчик, подойди ко мне! – позвал бы его батюшка и, погладив по голове, по-отечески наставил бы. – Знаешь, малец, хоть ты родом из нашего села, но умен, а потому поймешь, что лучше тебе пойти куда-нибудь в люди. Ну что тебе делать в селе; село есть село, в городе куда лучше. Вот тебе, мальчик, три динара, и ступай, прямо завтра и ступай».
Если бы и это не помогло, его можно было бы просто выгнать. Писарь устроил бы так, что мальца обвинили бы в чем-нибудь, посадили, а потом и вон из села. А с младенцем разве справишься?
Писарь посоветовал старосте пойти «на место происшествия». И тот, как мы знаем из предыдущей главы, пошел в дом Аники, но что толку? Не ходи староста в свое время «на место происшествия», толку было бы больше.
Вечером все собрались в кабаке. Поп, староста, писарь и Йова-лавочник стали держать совет,
Староста высказался первым:
– Долго я думал, друзья, и нашел самый правильный выход, лучше не придумаешь…
– И что же ты придумал? – спросил лавочник и поднес ухо едва ли не к губам старосты, чтобы не пропустить ни слова.
– Вот я и говорю, пусть ребенка возьмет церковь, пусть его растит и воспитывает как дитя церкви.
– Какая церковь?! – рявкнул батюшка. – Какая церковь, побойся бога! Когда это церковь растила и воспитывала детей, на что церкви дети?
– Он мог бы стать очень хорошим певчим, – уже не так уверенно пояснил староста. – Алемпий хорошо пел, так, может, ребенок в него уродился.
– Церковь со взрослыми не может справиться, а с детьми и подавно. Нет, староста, так дело не пойдет. Умнее ты ничего не мог придумать! – решительно возразил батюшка.
– Ничего. Может, писарь что-нибудь придумал…
– Если и придумал, то это себя окажет в свое время! – спокойно отозвался писарь, постукивая по столу, чтобы ему принесли еще один графинчик
– Я предлагаю, – сказал батюшка, видя, что все молчат, – чтобы ребенка взяла община.
– Точно, – поддержал его лавочник Йова, – и проведем его по бюджету, как общинного писаря.
– Глуп ты, Йова! – проговорил писарь и громко рассмеялся.
– Я сказал, что думал! Мы собрались здесь посоветоваться, и я сказал свое мнение. Не мило – не слушай, только и делов-то.
– Я думаю, – повторил батюшка свое предложение, – возьмем ребенка все вместе, и будет он дитя общины.
– Это совсем неплохо, – торопливо вставил лавочник Йова. – Только каким образом? Надо ли его считать собственностью всей общины или только правления? И в таком случае как быть с инвентарной книгой – будем мы его туда записывать?
Писарь снова захохотал, а Йова поскорей заказал писарю еще одну порцию водки, чтобы задобрить его и расположить к себе.
– Не думаю, чтобы община могла считать его своей собственностью, – спокойно продолжал батюшка, – а как сиротку, как подкидыша содержать она его может.
Староста едва дождался, пока батюшка кончит и, злобно посмотрев на него, сказал:
– Не выйдет, мы с вами не община! Вы думаете, село согласится, чтобы мы содержали дитя общины? Подумали ли вы, как это все раздует Радое Убогий, как это дойдет до самого уездного начальника, а там, не дай бог, и до газет. Уж чему не бывать, тому не бывать!
– А чему тогда бывать? – нетерпеливо влез в разговор лавочник. – Церковь взять ребенка не может, община тоже… Куда же его девать? Писарь, вот ты человек умный, – залебезил перед писарем лавочник, – скажи нам, что ты думаешь, мы тебя все послушаем!
– Гм! – произнес писарь. – Я ничего не думаю.
– Скажи, друг, – попросил и староста, стукнув по столу, чтобы писарю принесли еще водки.
– Ну… – не спеша начал писарь, – я вот что думаю…
Все навострили уши и уставились писарю прямо в глаза.