Дитя огня
Шрифт:
Отвернувшись, Авуаза бросила взгляд на море и высокие скалы: падение с них означало бы верную смерть. Камни были настолько гладкими, что казалось, будто их обработала рука человека. На скалы с криком опустилась стая чаек: этих птиц не страшили ветра.
«В этом сила природы, – подумала Авуаза. – В непроходимой глуши она возводит прочные каменные крепости, которые не разрушатся и через сотни лет, а наш вал, возможно, снесут и сожгут уже завтра».
– Как нам не потерять надежду, зная все это? – спросил Деккур.
Вместо
– У меня есть новости не только об Алене Кривая Борода, – сообщил Аскульф, – но и… о ней. – Он выдержал торжественную паузу. – Мы нашли Матильду.
Авуаза отреагировала сдержанно, как всегда. Она не вздрогнула от радости, не возликовала и не залилась слезами, которые могли бы поведать о страданиях, терзавших ее душу много лет. И только легкая улыбка расцвела на ее губах, когда Аскульф стал рассказывать о монастыре, в котором жила Матильда.
– Эта обитель носит имя Святого Амвросия, – завершил воин свое повествование. – Она расположена в глухом месте в окружении лесов.
– Вот видите! – Авуаза не могла больше сдерживать восторг. Она повернулась к Деккуру и брату Даниэлю. Один потерял зрение, другой свободу, но она – она не потеряет ничего. – Теперь, когда мы нашли Матильду, все изменится к лучшему. Дни ее спокойной жизни в монастыре сочтены.
Глава 1
Матильда полной грудью вдохнула соленый морской воздух, разбавленный упоительно сладким ароматом ярких цветов. «Как они выросли здесь, – подумала она, – на песке и скалах, открытые холодным, пронзительным ветрам? Неужели действительно существует место, которое может быть одновременно соленым и сладким, суровым и нежным, простым и полным красок?»
Ослепленная миллионами солнечных бликов на морской глади, она закрыла глаза и побежала по усыпанному цветами лугу. Там, на краю скалы, стоял высокий мужчина со светлыми волосами и обветренной кожей. Он ждал ее, чтобы поймать и поднять на руки, а потом, когда она будет визжать от восторга, прижать к своей сильной груди. Его руки нежно проведут по ее щекам, – руки, которые могут быть грубыми, но в то же время таят в себе любовь и нежность.
На полпути Матильда вдруг поняла: что-то изменилось. Она больше не слышала запаха моря и цветов. Матильда испуганно открыла глаза, и в тот же миг улыбка исчезла с ее лица. Когда вместо светловолосого мужчины она увидела незнакомую женскую фигуру, с губ девушки сорвался глухой крик. Она вскрикнула еще раз, почувствовав, как чьи-то руки касаются ее, хватают и трясут за плечи.
– Матильда! Что с тобой? Тебе приснился страшный сон?
«Нет, – подумала она, – сон был не страшный, просто слишком короткий. Меня разбудили в самый неподходящий момент, и я не смогла укрыться в объятиях светловолосого мужчины…»
Вдруг Матильда поняла, что смотрит в глаза не незнакомой женщине, а сестре Мауре. В дормитории они спали рядом на тюфяках, набитых соломой, и каждый день много часов проводили вместе. Мауру Матильда считала близким человеком, ее имя было ей известно. Имени мужчины со светлыми волосами,
Сквозь ставни в комнату пробивался слабый, тусклый свет. Почувствовав на себе задумчивый взгляд Мауры, Матильда поспешно отвернулась. Сквозь толстые стены дормитория до нее доносился колокольный звон: в колокол здесь звонили часто, семь раз в день.
– Ты проспала, – пробормотала Маура.
Матильда уже не ощущала тоски по таинственному месту, и чем больше она приходила в себя после сна, тем более чужим и незнакомым оно ей казалось. Девушку захлестнула волна стыда: она не любила давать себе поблажки.
– Почему ты меня не разбудила?
– Но ведь я тебя бужу!
– Да, но уже слишком поздно!
Маура пожала плечами. Она не так серьезно относилась к уставу монастыря, часто вставала позже, чем следовало, и никогда не испытывала раскаяния, которое сейчас охватило Матильду.
– Не переживай, – утешала она девушку. – Аббатиса сказала, что после недавних волнений тебе нужно отдохнуть. Она сама запретила мне тебя будить.
Матильда вздохнула. И в самом деле, за последние несколько дней она пережила больше, чем за все свои шестнадцать лет. Шестнадцать лет, которые девушка почти полностью провела в монастыре, посвятив жизнь служению Богу. Ее принесли сюда маленьким ребенком, а кто и почему – эти вопросы всегда казались ей не важными. По крайней мере до тех пор, пока она не начала видеть сны о цветочном луге и о светловолосом мужчине и пока не начала спрашивать себя, были они плодом ее фантазии или все же воспоминаниями.
– Хорошо, что все уже закончилось, – сказала Матильда.
Она поднялась, но отдохнувшей себя не чувствовала: голова была тяжелая, во рту пересохло. Когда она проходила мимо Мауры, та ее остановила.
– Кстати, во сне ты говорила на непонятном языке, – заметила монахиня.
Молодая послушница застыла в недоумении:
– На каком языке?
– Разве я сказала бы «на непонятном», если бы знала на каком?
Матильда пожала плечами и убрала руку Мауры.
– Я владею только французским и латынью, – отрезала она, – это все. Я ведь научилась говорить в этом монастыре.
Горький привкус во рту больше не ощущался, но смятение не покидало Матильду весь день. Здесь, в монастыре, ее ничто не могло отвлечь. Обычно именно это однообразие она ценила больше всего, но сегодня ее взбудораженную душу не успокоило даже чтение – ни совместное, ни индивидуальное. Сегодня ей даже было неинтересно, по какой книге или тексту из Библии ей поручат сделать доклад.
Буквы расплывались у нее перед глазами, хотя чтение она любила даже больше, чем письмо, и лишь изредка жаловалась на боль в спине. Сама Матильда никогда не стала бы развивать свои таланты именно в скриптории, но когда ее наставница приняла такое решение, безропотно согласилась. Девушка была благодарна, но не гордилась этим, ведь гордость – это грех, а ее талант – Божий дар, пусть и редкий. Господь нечасто награждает женщин острым умом. Если же такое случается, то – как писал святой Иероним своей ученице Лаэте – следует обучать женщин не только прядению, ткачеству и шитью, но также письму и чтению. Конечно, не ради развлечения, а для того, чтобы они могли изучать и понимать Святое Писание.