Дитя слова
Шрифт:
Прочтя это высокопарное послание, я прежде всего подумал, что Томми, должно быть, узнала насчет Ганнера и Энн — отсюда и ее желание спасти меня в бурю и так далее. Однако как она могла это выяснить? Нет, у меня начинается мания преследования. Расскажу ли я когда-нибудь Томми об этой истории? Нет. Еще и поэтому я не могу на ней жениться.
Я сидел в безопасности моей оконной ниши и смотрел на постепенно светлевшую улицу. Начинался еще один из ненастных желтых дней. Я раздумывал, следует ли мне немедленно подавать прошение об отставке. Вчера вечером меня как-то убедили доводы Клиффорда. Быть может, я действительно обязан остаться и, так сказать, поднять забрало или подставить себя врагу. Идея — нелепая, по в ней была известная логика. Быть может, я действительно
Я внушил себе, что я — крепкий, здоровый человек и что я полностью исцелился. На самом же деле я понимал — и сейчас до ужаса ясно понял это сердцем, всем своим нутром — сколь хрупким было состояние духа, которого я достиг. Я не думал, что могу сорваться или сойти с ума. Но если я распрощусь с Уайтхоллом и стану искать себе место и не сумею его получить, а деньги начнут быстро таять, то в каком моральном состоянии я вскоре окажусь? Мне вспомнился — и показался до жути близким — тот страшный год, который я провел на севере, «шоколадный год», когда я лежал на раскладушке в комнате Кристел и притворялся, будто страдаю от физических недугов, в то время как на самом деле сражался за свой рассудок. А что, если, уйдя со службы, я останусь без заработка — пусть даже на время? Что, если я снова погружусь в эту страшную черную трясину? Глубины сознания не подчиняются законам времени. Ведь все это по-прежнему там. И только Бог мог бы изъять это оттуда. Даже Кристел это не удалось. Что, если я не смогу зарабатывать себе на жизнь? Что, если мне придется зависеть от Кристел? Что, если мне придется зависеть от Артура? А если я останусь на своем месте, даже если на какое-то время утрачу работоспособность, я как-нибудь Продержусь, вывернусь, никто ничего и не заметит, я буду в безопасности.
В комнату, насвистывая, жуя мятную резинку, вошел Реджи.
— Привет, Хил. Раненько вы вчера улепетнули, а? Думали, мы не заметим, как вы вертанули хвостом! Отправились пропустить стаканчик?
Прибыла Эдит.
— Я как раз говорил Хилари, что мы заметили, как он вчера дал дёру.
— Послушайте, вы слыхали? Миссис Фредериксон родила тройню!
— Не может быть!
— Она принимала это отвратительное средство от бесплодия.
Я сделал вид, что занят работой. И все утро делал такой вид.
Я решил пораньше отправиться обедать и обедать долго, невзирая на поток остроумия, который это вызовет у нас в Зале. Ходьба целительно действовала на меня. Я решил пойти пешком на север Сохо и удовольствоваться сандвичем в одной из пивнушек на Чарлотт-стрит, где я любил напиваться, когда был моложе.
Я выскользнул из комнаты, натянул пальто и кепку и двинулся к лестнице. И тут же приостановился. Не безопаснее ли спуститься на лифте? Но что, если я окажусь в лифте с Ганнером? На работе ли он сегодня? Я решил отважиться и избрать лестницу. И пошел вниз. Я почти дошел до нижнего этажа, когда с улицы в холл вошла женщина, быстро пересекла его и побежала вверх по лестнице. Она не была нашей служащей, я ее прежде никогда не видал. Она была шикарно одета. Так шикарно у нас в учреждении не одевались. Брюнетка, в меховой шапочке и дорогом с виду меховом пальто с металлическим поясом вокруг тонкой талии и ярким шелковым шарфом. Я охватил все это одним взглядом. Она прошла мимо меня, благоухая духами, и исчезла, свернув с площадки.
Я застыл. Затем повернул назад. Я был абсолютно убежден, что это так, и все же решил проверить. И зашлепал вверх по лестнице. Кабинет Темплер-Спенса, — а теперь, должно быть, Ганнера, — находился в бельэтаже,
50
Аристократический этаж (um.).
Я поспешил ретироваться. Чуть ли не бегом выскочил из здания. И все твердил себе снова и снова, что несомненно ошибся. Несомненно, ошибся. Во взгляде, который в течение секунды она устремила на меня, было узнавание. Однако же она никак не могла знать, кто я. Просто у меня мания преследования, вернулась старая болезнь, которой я так страшился. Я шагал и шагал по улицам. Через какое-то время обнаружил, что нахожусь у подножия башни Почтамта. Я заходил в несколько баров и пил виски. Есть я ничего не мог. Подумал было о том, чтобы не возвращаться на службу. И все же вернулся около трех. Надо держаться установленных правил, рутины. Я должен сидеть за своим столом. Должен сделать над собой усилие и работать. Не должен весь день бродить по Лондону.
— Послушайте, Хило, три часа на обед — это не дурно!
— У Хилари такой вид, точно он пропустил стаканчик-другой.
— Хилари, Хилари-и…
Я снова сделал вид, будто с головой ушел в работу. Я даже дважды прочел одно дело, но так ничего и не понял. Девушка, работавшая в Архиве, — Дженни Сирл — принесла чай, так как Скинкер подцепил грипп. Она поинтересовалась, все ли у меня в порядке. Вошел Артур с грудой материалов. Он тоже с тревогой посмотрел на меня. Погладить меня он не посмел, но положил руку на стопку бумаг таким жестом, который неким таинственным образом на языке человеческих знаков выражает сочувствие.
Я все еще ощущал запах духов леди Китти, словно он пропитал мою одежду, пока она проходила мимо. Я попытался представить себе ее лицо, но лишь смутно видел перед собой темные волосы и темные глаза. Темно-синие? Темно-карие? К этому времени я уже твердо решил, что все это мне показалось. Она никак не могла знать, кто я. Возможно, она почувствовала, что кто-то поднялся по лестнице следом за ней — какой-то любопытствующий нахальный клерк. Она, наверно, даже не заметила меня, когда я спускался вниз. Она-то ведь к той истории никакого отношения не имеет. Хотя сейчас мне пришло в голову, что я ни разу не задумывался над тем, как Ганнер обрисовал своей второй жене гибель первой. Я просто не в силах был заставить себя вызвать в памяти образ Ганнера — как он говорит, что думает, как мыслит, и я постарался закрыть для себя эту тему.
На улице уже стемнело. Голова у меня раскалывалась от виски. Я чертил в блокноте пересекающиеся круги и рассеянно слушал нескончаемую болтовню Реджи и миссис Уитчер. Сколько пройдет времени, прежде чем все у нас в учреждении узнают, что я натворил? Станет ли это всеобщим достоянием? Ведь разница между тайным позором и публичным — огромная.
До меня долетело имя Ганнера, и я стал прислушиваться. Миссис Уитчер говорила о леди Китти:
— Она дочь какого-то мелкого ирландского лорда.
— А разве она не из еврейской банкирской семьи?
— По материнской линии — да, она наполовину еврейка.
— Представляю себе, до чего она избалована.
— О да, а уж с какой фанаберией. Вы знаете, у нее есть горничная, причем темнокожая!
— Негритянка в тюрбане? Вот смехота!
— Нет, по-моему, индианка, словом, темнокожая. Они с Джойлингом, конечно, объехали весь свет. Как, Хилари, опять удираете? Ну, вы прямо как чертик, выскакивающий из коробочки.