Дива

Алексеев Сергей Трофимович

Он понимал толк, точнее, что-то ещё помнил со сту­денческой скамьи, однако про институт смолчал, хотя был повод завязать разговор. В хорошем расположении духа она сама была как парное молоко, и понять Фефе- лова было можно. Эта зрелая женщина светилась юной девичьей целомудренностью, скрадывающей возраст, и одновременно манила к себе, словно намекая на воз­можность отношений и свою доступность. И даже не кол­довское — что-то ведьминское в этом было!

— Ты, дяденька, не заплутал ли? — вдруг спросила Дива Никитична. — Вид у тебя потерянный.

— Есть

немного, — согласился Зарубин. — На лабаз ехал, а попал не туда. Леший водит...

Он умышленно её провоцировал, надеясь, что вдо­ва каким-то образом себя выдаст, например причаст­ность к существованию леших, к приключениям Бору- ты со Шлопаком, но она свела всё к светскому разговору.

— Бывает. У нас охотники часто тут блудят, место та­кое. Чуть свернул не там и потерялся. Тем более дни па­смурные, солнца нет. А так хочется бабьего лета!

И сделала изящное, едва уловимое движение — буд­то потянулась от предвкушения тепла и удовольствия.

— Кто здесь ходит? — уже прямо спросил Зарубин. — Перед тобой кто-то грузный прошёл. Как слон, и ветер за ним...

Вдова махнула рукой.

— Должно быть, дива. Кому ещё?

— Дива — это лешачиха?

— Лешая, — со знанием дела поправила она. — Ле­шачиха — это жена лешего. Наша, говорят, незамужняя.

— Не боишься тут ходить?

Вдова отвечала простодушно и весело, как все мест­ные туземки.

— Чего же бояться-то? Если я сама — Дива?.. Лешую встретить — это к счастью. Она не всякому и покажется.

— Откуда она взялась? Говорят, раньше не было.

— Наши мужики позвали, она и пришла, — просто объ­яснила Дива Никитична, словно речь шла о чём-то обы­денном. — Они любят почудить. Иначе, мол, скучно жить.

Она свернула на уазовский след и пошла сухим кра­ем старой дороги в сторону лабаза! Когда уходила в пер­вый раз, Зарубин даже не заметил этого, и тут попытал­ся остановить.

— Погоди! — запоздало окликнул он. — Ты куда идёшь?

— Домой, — обескуражено отозвалась вдова. — А что? Уж не подвезти ли меня хочешь?

— Но там же... подкормочная площадка. Там медведь на поле пасётся!

— Что ты, дяденька, — пропела Дива. — Там наша де­ревня. Да ты совсем потерялся. Нет здесь ни площадок, ни медведей.

— Где же они? — растерянно спросил Зарубин.

— Это ты у Костыля спроси. Я ведь на охоту только за волками хожу...

— А как на базу проехать?

Он точно помнил, откуда приехал, но вдова указала совсем в другую сторону.

— Вон по той дороге! Видишь, трактором наезжено?.. Да левей, левей гляди! Ну куда ты смотришь? Где мелко­лесье, там!..

Внимание отвлекала, заговаривала: пока Зарубин высматривал на травянистом бугре приметы дороги, Дива Никитична исчезла! Видимо, скрылась в молодом густом сосняке, затягивающим узкие колеи, — только за­тронутые ею ветки качались.

И ещё осталось послевкусие от парного молока.

Он курил редко, и только трубку, привыкнув к ней в па­мятной командировке на Уссури,

потому что взращивал там грядку настоящего турецкого табака, оставленную ему предыдущим наблюдателем. Такого вкусного зелья было не купить даже в фирменных московских магазинах, и он держал в машине несколько брикетированных пачек «Зо­лотого руна», вкус которого слегка напоминал уссурий­ский самосад и мог перебить любое послевкусие.

И только раскурив трубку, он обнаружил, что уже де­сятый час и ненастные сумерки заволакивают простран­ство. Как-то незаметно время прошло! В другой раз он бы не сунулся по едва приметному следу УАЗа: через полчаса стемнеет. Самое время ехать на базу, пока машина стоит в старой колее и на фоне тускнеющего неба видна строч­ка столбов. Однако Зарубин был уверен, что Дива Ники­тична ошиблась, показывая ему дорогу на базу, и сейчас идёт в сторону лабаза, никакой деревни там быть не мо­жет! Или умышленно послала его по ложному пути.

Зарубин поехал следом за вдовой, намереваясь до­гнать где-нибудь за поворотом, — не догнал и через два километра. Давно бы уже должны показаться овраг и поле с овсом, но впереди лес только сгущался, а под колёсами змеилась нахоженная тропа, которой прежде не было. Он всё ещё надеялся её догнать, поэтому пое­хал дальше, размышляя, что бы значила эта будто бы случайная встреча. Может, в самом деле вдова захоте­ла испытать учёного, напоить молоком, якобы предна­значенным русалкам? Знает, что Зарубина уже напичка­ли байками про дивьё лесное, про столичного целителя, вот и решила проверить на вшивость — струсит или выпьет?

Но тогда зачем предупреждать, что возможен вред от молока?..

Он не мог поверить, что впереди мелькает деревня, даже когда увидел редкие огоньки фонарей. И только оказавшись на улице, обрадовался и обескуражился од­новременно: прошло ощущение невесомости, под нога­ми чувствовалась твердь, но разила наповал мысль, как он здесь очутился. Деревня оказалась знакомой, с забро­шенными силосными ямами, и на другом её краю было с десяток жилых домов, и всё-таки Зарубин на всякий слу­чай спросил, как проехать к Костылю. Весёлый мужик у колодца с удовольствием объяснил, по каким дорогам ехать и где сворачивать, вдобавок ко всему вдруг зарабо-тал навигатор, вычертив маршрут до базы — то есть зат­мение разума и у него благополучно закончилось!

В двенадцатом часу ночи, когда Зарубин вернулся на базу, там царил праздничный, почти новогодний пе­реполох. В свете многочисленных прожекторов по тер­ритории расхаживал снежный человек, а вокруг него су­етились и ликовали прибалтийские сборщики грибов, снимая всё это на телефоны и камеры. Добропорядоч­ных семейных пар, да ещё с подростками, было немно­го, основная масса — одинокие женщины от тридцати, и вот они-то отрывались по полной программе, смешав­шись с детьми. Внешне холодные прибалтийки оказались женщинами пытливыми, весёлыми и даже озорными, по­скольку старались отыскать у снежного человека гени­талии.