Дива
Шрифт:
— Сегодня поедешь, так брось, — велела она.
— Не жалко? Вещица дорогая, антикварная...
— Нечего меня подкупать! — вдруг заявила Дива Никитична.
— Фефелов вспоминал вас очень тепло, — Зарубин попытался защитить шефа. — И при этом волновался...
— Знаю я это волнение! — отрезала вдова. — Если бы от души подарок!.. Костыль боится, что угодья отниму, вот и настропалил своего начальника. А тот даже ухаживать пытался... Выбрось!
Вдове эта тема была неприятна, да и Зарубину не
— Хорошо, сегодня же найду омут, — пообещал он.
И поймал себя на мысли, что непроизвольно тайно
разглядывает Диву Никитичну и при этом на ум приходит единственное слово — царственная. Тут можно понять шефа и его чувства...
— Впрочем, давай его мне, — вдруг заявила вдова. — Сама выброшу, всё равно на омут иду.
Зарубин достал подарок шефа.
— На омут русалок поить? — спросил, передавая коробку.
— Какой ты любопытный, дяденька! — усмехнулась она. — На что тебе знать?
— Интересно! Неужели в Пижме русалки водятся?
Дива Никитична посмотрела как-то искристо и проникновенно.
— Водятся...
— И молоко пьют?
— Пьют... А тебе не верится в это, дяденька учёный?
— Как-то не очень, — признался Зарубин.
Вдова стояла в трёх шагах от него, но в этот миг опять словно приблизилась вплотную и заговорила так, что он ощутил запах её дыхания:
— Русалочки парного молока попьют и в осеннее полнолуние обретут белые тела. И тогда станут зримыми. Так-то они, как вода, прозрачные. По ночам в бабье лето они выходят на сушу и танцуют до утра. Кто захочет взять себе в жёны русалку, может в тот час её высмотреть и мету свою оставить.
— Какую мету? — чувствуя некое опьянение, спросил Зарубин.
Показалось, Дива Никитична говорит, склонившись к его уху:
— Самая надёжная метка — посмотреть с любовью. И этого довольно... Когда луна закатится, все русалочки в омут уйдут, а примеченная останется в белом теле и на берегу. Но сразу её хватать нельзя: за собой утянет. Надо в полдень прийти и взять — будет тебе самая верная жена! Но обязательно, чтоб было бабье лето. Тогда примеченные русалки, как совы, слепнут на солнце. А нынче вон всё моросит и моросит. Да всё равно хоть три дня, но тепло ещё будет!
Вдова рассмеялась и враз будто отдалилась. По-царски она и ушла, не сказав более ни слова. Зарубин смотрел ей вслед, ощущая восхищение и одновременно некое сожаление: было в этой женщине что-то колдовское! Она отошла уже шагов на полета и вдруг повернула назад, заставив насторожиться. Подошла, как-то пытливо пригляделась к Зарубину и смущённо засмеялась:
— Ещё тогда спросить хотела... Что у тебя с носом, дяденька?
— Боксом занимался...
— А-а... Больно было?
— Нормально...
— Значит, ты парень битый?
— Было, доставалось...
Дива
— Почему холостой-то до сих пор?
Он чуть не сказал фразу, мол, тебя ждал. В последний миг схватил себя за язык, ибо сказать это хотел в шутку.
— Откуда ты знаешь? — спросил Зарубин. — Может, у меня три жены и семеро по лавкам?
— Не смеши меня. Я всё про тебя узнала, учёный...
— Да я тоже про тебя кое-что слышал. Например, говорят, колдунья...
Он постеснялся назвать её ведьмой, думал, обидится, но вдова вдруг улыбнулась:
— Не колдунья — ведьма я. Ты-то молока парного хочешь?
Отказаться — значило признать больной бред столичного целителя и фантазии Костыля по поводу приворотов.
— Хочешь проверить, не оборотень ли? — усмехнулся Зарубин.
— А как можно проверить?
— Говорят, достаточно окропить молоком...
— Глупости говорят! — отмахнулась она. — Если бы так просто можно было вычислить оборотней, их бы на свете не осталось... Пить-то будешь или нет?
— Спасибо, не откажусь, — Зарубин сам почуял, как дрогнул голос.
— Что такой несмелый-то? — усмехнулась Дива Никитична и подала бидон. — Пей!.. Ну что ты замер, дяденька? Будто не из Москвы. Столичные все шустрые. Вон твой Фефелов...
Взмахнула коробкой с подарком и продолжать не захотела.
Зарубин открыл крышку, ощутил полузабытый дух парного молока и, выдохнув, приложился к сосуду...
9
0н уже забыл, когда в последний раз пил молоко вот так, только что из-под коровы, ещё насыщенное биологическим теплом животного. Студентов, выезжающих на практику, обычно предупреждали, чтоб они не зверствовали над своим организмом, не увлекались парным, и особенно сливками, сразу по-сле сепаратора. Понять состояние несчастного Шлопака было можно, но Зарубину всё шло на пользу.
Вдова словно услышала его мысли:
— Дяденька, ты сильно не увлекайся! — игриво предупредила она. — Мне не жалко, но вред может случиться. Оставь русалочкам...
— Какой такой вред? — прикидываясь несведущим, спросил он.
И ощутил, как самый настоящий пьянящий хмель разливается по телу, будто на голодный желудок хватил бокал шампанского! Голова закружилась и приятно, сладостно онемели губы...
— Потом узнаешь, какой! Будет тебе охота!
Зарубин вернул бидончик.
— Ну, спасибо!.. Хмельное у тебя молоко!
— Осенний травостой, пора зрелого семени, — как-то многозначительно произнесла Дива Никитична. — Кто толк понимает, тот ценит и такие нюансы. Самое целебное молоко, потому и пьянит.