ДК
Шрифт:
Леха, когда узнает, что я сдался – навсегда отвернется.
Отвернется. И? Что ты потеряешь? Больше никто тебе не принесет почитать книжки про «СС», войну, концлагеря, Ивана Грозного и Чаушеску?
Идейные такого не прощают…
Выдыхаю… Выдыхаю снова – раз, другой и третий. Внезапно проснувшийся во мне Платон Сергеевич вроде бы усмирен. Скрылся, чинно маша рукой, в глубинах черного скептицизма.
Азим этот, Танцоплясович, все не едет… А с ним надо обозначить график репетиций, чтобы сцена была свободна от всех этих многочисленных кружков.
Парковка пустует, ни машин, ни людей, лавируя между колдобинами асфальта, бродит котенок. Черный, без всякого просвета, вырастет – будет пугать людей дурацким суеверием, перебегая им дорогу.
«Платон Сергеевич, ау! Миленький, ступайте домой…». – Слышу заманчивый шепот. Поворачиваю голову – вижу свое отражение в стекле ДК. С другой стороны мутного окна служебного входа на меня глядит молодой парень крепкого сложения в трендовых джинсах и хлопковой ветровке, такому только чуть похудеть и в рекламе фитнес-центров сниматься, а не театр строить. К такому, никак иначе, только и обращаться по имени-отчеству.
Платон Сергеевич, идите домой, родненький…
И снова ощущаю в себе эти интонации, только теперь мягкие, нежные и заботливые.
Там хорошо, уютно и опрятно, сдался тебе это гребаный ДК? Платон Сергеевич, а? Вы, когда в муниципальном театре завлитом работали, с тупостью начальства уже и так вдоволь наборолись, вам не надоело? Никто же ничего в этом городе не понимает. Сорвали спектакль… Свой же спектакль сорвали, на деньги и почет не позарились, справедливости захотели! А посторонние-то: «э-э-э-э» – поухмылялись, да все равно какую-то уловку разглядели. И давай перешептываться: «А парень-то не дурак, вон какой пиар себе сделал».
Да и пес с ними…
Тогда, Платон Сергеевич, вы слыли молодым и наивным, а главное – терять было нечего и отступать некуда. А сейчас столько отходных путей имеется, да и авторитет, конечно, не шибко какой, но есть. Не отрицайте, Платон Сергеевич, не надо…
Но я ж победил! Вся верхушка департамента культуры после скандала из-за отмены спектакля сменилась. Победил! Ты, дурак этакий, понимаешь? Все не зря…
Но об этом никто никогда не узнает, не похвалит и грамоту не даст.
Выруби свое тщеславие… Да и разве в нашем обществе победителей чествуют? Нет! Подбадривают неудачников.
Платон Сергеевич, не был бы таким законченным олухом, нашлись бы люди готовые вас похвалить и поддержать.
Обойдусь… Куда ни глянь – одни сочувствующие и милосердные. Конечно, для них поддержать в трудную минуту раз плюнуть… Утешить для них все равно что унизить, праведно и благородно потешить свое самолюбие. История успеха сейчас никому не интересна, о ней не посплетничаешь, всем беды чужих поражений и неудач подавай.
– Ну, как дела? – Ленка накрывает ужин – вкусно пахнет запеченной картошкой и сметанным соусом. Давно она уже меня не баловала, изматывалась на работе, когда приходила
За окном срабатывает сигнализация, но быстро затихает. В приоткрытое окно веет холодом.
– Погода испортилась, – бормочу я, теребя салфетку.
– Испортилась.
– А что ты светильник на балконе жжешь, на кухне не включишь?
– Да потому, что здесь все перегорело.
– Блин. – Я собрался уже встать, но она остановила:
– Да сиди, завтра разберешься.
Деревянная отшлифованная лоджия отражает струящийся свет из новых и пузатых плафонов. Как прекрасно! Человеческая свобода начинается не с возможности летать по всему миру, а с пустого и просторного балкона, без холодильников, банок, санок, лыж, удочек и прочего хлама.
– Надо было на высоких этажах квартиру брать. – Ленка разливает по фужерам, напоминающим граненые стаканы, томатный сок. На ней беленькие короткие шортики и обтягивающая майка.
– А что второй этаж тебе не нравится?
– Холодно…
– Ну зато батареи мощные – зимой жарко будет, когда отопление включат. – Я цепляю вилкой оливку, закидываю в рот.
– Эй, Платон, меня-то подожди, не ешь. – Ленка вынимает из духовки душистую от специй курицу. – А летом?
– А летом, наоборот, от духоты спасаться будем.
– Как знаешь. Но лучше бы…
Глотаю слюну, аппетит дикий, есть хочется уже невмоготу.
Разрезав курицу на противне и переложив куски в глубокую тарелку, Ленка расставляет на столе всякую вкусность. Передо мной тарелка с картошкой, мягкий пар щекочет ноздри.
– Ну. – Ленка садится напротив, поднимает фужер. – За нас.
Чокаемся. Томатный сок приятен – холодный, еще больше подогревающий аппетит.
– Платон. – Ленка ювелирно отрезает ножичком кусочек курицы. – Ты так и не ответил – как у тебя дела?
– Хорошо. – Я уплетаю ужин за обе щеки.
– Блин, картошка чуть подгорела.
– Все хорошо, – говорю я с набитым ртом.
– Как там Танька на читке выглядела?
– Как всегда, – подбираю слово, – достойно.
– Я в ней не сомневалась. И когда у тебя премьера будет?
– Думаю, двадцать четвертого июня. Надо с директором ДК поговорить…
– Платон, – Ленка отстраняется от стола, промакивает салфеткой улыбающиеся губы, – ты большой молодец… Зря я тебе всякое наговаривала.
– Да ничего, я привык, что в меня никто не верит.
– А ну не говори так!
Во дворе лает собака. Скрипят качели. Смеются дети.
– Ну…
– Платон, – Ленка делает глоток томатного сока, – не говори так, я всегда в тебя верила! Понял?
Закат, прорвавший заслон черных туч, окропляет крыши и окна.
Розовеют оливки в пиале, розовеет курица в глубокой тарелке, розовеет кухня, розовеет Ленкино лицо.
– Понял. – Прожевываю сочную картошку, гляжу на жену. Она смотрит на меня. Молчание затягивается, отчетливо слышно, как во дворе надрывается собака. Хозяин – идиот, наверное с поводка спустил.